Алексей Волков 
Поход Командора

Командор – 3

Алексей Волков
Поход Командора

Часть первая
Поиски 

1
Наташа. Похищенные

Утро было безрадостным.
Отнюдь не из‑за погоды. Ласковое южное солнце в положенное время выкатилось из‑за горизонта на безоблачное небо и теперь весело играло лучами по лазури моря. Жара еще не наступала. Волны были небольшими. Качка едва чувствовалась. В другое время все это придавало бы плаванию характер необременительной прогулки. Но именно в другое, и никак не теперь.
Если на душе мрак, то его не разгонит никакое солнце.
Женщины молчали. Они так и не сомкнули ночью глаз, да и теперь спать не хотелось. Даже Жаннет тихо сидела в уголке, время от времени тяжело вздыхала, смотрела с сочувствием на своих хозяек. Но она была всего лишь служанкой, к тому же негритянкой, и похищение не очень влияло на ее положение.
Для Наташи и Юли случившееся было ударом. Вдвойне страшным из‑за своей неожиданности, в момент, когда все проблемы казались решенными и со дня на день их ждало путешествие в Европу.
Теперь вместо Европы чужой корабль нес их… Куда? Неведомые похитители ничего не говорили об этом, но женщины предполагали, что путь лежит на Ямайку. Остров, с которого один раз им едва удалось вырваться. Вырваться чудом, принявшим лик Командора.
Их не тревожили. Завели в крохотную каюту, закрыли и словно забыли в ней.
С палубы порой доносились голоса моряков. Невольно угадывались отдельные слова, частью английские, укладывающиеся в предположение о похитителях, частью же почему‑то французские. Хотя ходили же разговоры, что «Кошка» имеет смешанный экипаж и помощником на ней ходит Коршун. Человек, который когда‑то неудачно пытался похитить Командора, но был последним прощен и оставлен в живых. Как видно, зря…
Показалось или нет, но один раз вроде послышался говор Лудицкого. Несколько неразборчивых слов, немедленно прерванных грубоватым окриком.
Юля невольно покосилась на Наташу: мол, слышала? Но взгляд последней был направлен куда‑то внутрь себя. Ей явно не было дела до бывшего депутата. Помочь он все равно не мог, а его судьба… Так это он должен был все предвидеть и бороться, а не женщины. Или не мужчина?
Потом у Юли промелькнула иная мысль. Вернее, подозрение. Очень уж странным показалось, что их слуга, каковым официально являлся Лудицкий, находится на свободе. Понятно, любая свобода на корабле относительна. Куда денешься из ограниченного бортами пространства? Да и с первого взгляда видно, что Лудицкий не боец. Но все‑таки…
Уж не замешан ли бывший депутат в похищении? Именно он привел неизвестных моряков. Именно он говорил, что они тоже принадлежат к команде Командора. Да и когда на берегу женщин скрутили и потащили к шлюпкам, Лудицкого, кажется, никто не трогал. Во всяком случае, как смутно припоминалось Юле, депутат забирался в соседнюю лодку сам.
Шаги за дверью отвлекли женщину от размышлений. Щелкнула задвижка с той стороны, и в проеме показался один из похитителей. Солнечный луч из крохотного окошка отразился от богатого камзола, но совершенно увяз в черной маске, скрывавшей лицо флибустьера. Лишь виднелся не украшенный бородой подбородок да в прорези посверкивали глаза.
Взгляды женщин невольно скрестились на предводителе пиратов. Даже Наташа отвлеклась от происходящего внутри нее. Что вошедший является предводителем, было ясно без слов. Хотя бы по одежде. Да и смысл рядовому разбойнику прятать лицо?
Впрочем, флибустьерскому капитану подобное тоже вроде было без надобности. Раз уж он решился на отчаянное дело, тем более раз это дело удалось, то стоит ли опасаться, что пленницы узнают его в какой‑либо иной обстановке?
Женщины молчали в ожидании. Тут к месту хотя бы короткая фраза, типа, вы мои пленницы, или что‑нибудь в этом же духе. Хотя все основное понятно, но раз уж поместил в каюту, то элементарная вежливость требует объяснить дальнейшую судьбу.
Вопреки ожиданиям, флибустьер тоже молчал. Зато женщины прямо чувствовали, с каким пристальным вниманием он разглядывает их. Словно пытается по внешности Наташи и Юли (на служанку капитан даже не взглянул) решить какой‑то очень важный для себя вопрос.
Юля невольно выпрямилась, смотрела в ответ гордо. Наташа по‑прежнему сидела, откинувшись, но и в ее взгляде читался вызов. Только Жаннет стушевалась и попыталась стать как можно незаметнее. Хоть при ее комплекции это было непросто.
Глаза флибустьера задержались на выделяющемся животике Наташи. Кажется, капитан удивился. Даже челюсть, выступающая из‑под маски, несколько отвисла и лишь затем встала на место.
Ночью‑то было не до того, чтобы смотреть, беременна женщина или нет. Схватили в темноте – и в шлюпку. Еще хорошо, обошлось без рукоприкладства.
Спустя какое‑то время флибустьер отступил и так же молча покинул каюту. Лязгнул засов, снаружи послышались шаги, и все стихло.
– И чего приходил? – Юля с явным облегчением перевела дух, но в голосе звучала привычная ирония. – Прежде говорить бы научился!
Наташа не ответила, задумалась о чем‑то, и тогда Юле пришлось продолжить тираду:
– Ягуар выискался! Скромненький такой. Морду бесстыжую показать боится! Словно Командор его не найдет!
Пережитое напряжение искало выхода. Раз уж ничего нельзя сделать, то хотя бы словами обложить обидчика так, чтобы тому долго икалось, а уши приобрели ярко‑красный цвет.
– Нет, пусть только что надумает! Я ему так покажу!
– Ей, Юленька, – мягко поправила Наташа.
Юля замолкла на полуслове и недоумевающе посмотрела на свою подругу.
– Ей, – повторила Наташа.
– Кому – ей?
– Ягуарихе. – Губы Наташи тронула слабая улыбка.
– Не поняла. – Юля в доказательство чуть помотала головой.
– Это женщина. Не заметила?
Глаза Юли стали очумелыми. Она никак не могла осознать, что пытается втолковать ей подруга.
– Наш похититель, точнее, похитительница, – женщина, – терпеливо пояснила Наташа. – Есть у нее женское в повадках. Мужчин обдурить несложно, но нас… Она и маску надела, чтобы мы понять не смогли.
– Блин! Мата Хари какая‑то! – наконец стало доходить до Юленьки.
– Мата Хари была шпионкой, а эта – пиратка, – уже без улыбки пояснила Наташа.
Мало ли с кем не случается обмолвка!
– Но кто она? – вопрошала Юля, как будто женщины знали многих в архипелаге, и имя что‑то могло сказать.
Гораздо важнее было другое. Кто опаснее в момент своей полной победы, женщина или мужчина?

После пленниц Ягуар сразу прошел в свою каюту. Нормальную капитанскую каюту с широким кормовым окном и балкончиком, нависающим над водою. Не чета той, в которую угодили похищенные женщины. Но это понятно. Разница в положении, доведенная до предела. Капитан – хозяин на корабле, а тут – добыча, которую вполне можно было запереть в трюме. Каюта для пленников – роскошь. Впору судьбу благодарить. Кают‑то этих на корабле – раз, два – и обчелся…
Первым делом флибустьер снял шляпу, небрежно бросил ее на постель, а затем с какой‑то непонятной яростью сорвал маску. С легким стуком рухнули на ковер перевязи с пистолетами и шпага. Губы Ягуара нервно кривились. Сил сдерживаться больше не было. Капитан упал на постель, несколько раз ударил по ней руками, а из глаз брызнули слезы.
Рыдания были судорожными, отнюдь не свойственными ни благородной леди, ни лихому пиратскому капитану. Но что поделать, когда привычная узда дала слабину и подлинные чувства хлынули наружу?
Свидетелей слабости не было. Ягуар давно, раз и навсегда, приучил всех, что соваться без разрешения в его каюту не позволено никому. Приучил, первым же выстрелом отправив на тот свет не вовремя заглянувшего в нее матроса. Какие бы слухи ни ходили по кораблю о естестве капитана, знать степень их правдивости позволено лишь избранным. Избранных же всегда немного. Просто по определению. Остальным достаточно того, что с их капитаном не пропадешь. Прочее не их собачье дело.
Команда знала лихого капитана, сейчас же в капитанской каюте была леди Мэри. Даже не леди, просто Мэри, девушка, оставшаяся один на один со своим личным горем. И горе было настолько велико, что не было конца слезному потоку.
Так говорится: не было. Конечно же, он, в конце концов, иссяк. Прежде рыдание перешло в плач, потом место плача заступили льющиеся слезы, а затем лишь красные глаза да мокрое опухшее лицо напоминали о недавнем.
Только по‑прежнему было жаль себя, да обида на судьбу, на Командора, предпочитающего откровенный разврат… Или правы те, кто утверждает, что мужчины похотливые животные?
Пусть остаются ими. Кроме одного.
Девушка вздохнула. Ну почему так устроен мир? Столько прекрасных партий, а сердце лежит не к тем, кто тщетно добивается руки, а к тому, кто смотрит в другую сторону.
Или, может, нет? Спас же ее Санглиер от собственных пиратов. Да и не просто спас, провожал, явно рискуя жизнью, до безопасного места.
Невольно вспомнилось случайное объятие, когда она, позабыв и гордость, и стыд, бессильно повисла в крепких руках пиратского Командора. Даже то, как он при этом деликатно старался чуть отодвинуться, чтобы пистолеты в висевших на его груди перевязях не слишком вдавливались в девичье тело.
И пришла злость на себя. Разве можно вспоминать такое порядочной леди?! Узнал бы отец, сгорел со стыда за свою единственную дочь!
Мэри приподнялась, села на постели. Хорошо, что никто из команды не видел сейчас своего капитана!
На одном из бортов висело зеркало. Перед каждой стычкой его аккуратно снимали, укладывали в специальный сундучок. Как иначе? При полновесном залпе фрегат вздрагивает всем телом. Так, что порою чуть расходится обшивка. Без всяких вражеских попаданий. Если же кто еще попадет…
Но сейчас никто ни в кого не стрелял. Мэри встала, посмотрела на зеркальную поверхность.
Из таинственного мира зазеркалья на нее взирала довольно высокая девушка в мужском костюме. Свободный крой скрывал очертания фигуры, и с первого взгляда было непонятно, девушка это или молодой мужчина. Грудь у леди Мэри была небольшой, из‑под камзола ничего не выпирало. Поди разберись!
Вытянутое, изобличающее породу лицо сейчас было опухшим. Невольно вспомнились две подруги Командора, может, чуточку простоватые, вдобавок неприбранные, подавленные случившимся, но, сравнивая себя с ними, леди Мэри была вынуждена признать победу за ними.
Признание, естественно, породило новую волну неприязни. Захотелось бросить обеих распутных девок в трюм, и только беременность одной из них удержала Мэри от подобного шага. Пусть не в браке, пусть в грехе, однако это ЕГО ребенок. Его…
Мэри с трудом взяла себя в руки. До берегов Ямайки было очень далеко. Говорить об успешности свершенного еще рано. Какой‑нибудь из французских кораблей вполне мог отправиться в погоню. Или просто проходить где‑нибудь неподалеку и заметить чужой фрегат.
Пришлось ополоснуться, тщательно смыть с лица следы недавних слез. Это матросы привыкли не мыться все время плавания. Да и после него тоже. Запасы пресной воды на любом корабле ограничены. Для всех, кроме капитана.
По квартердеку расхаживал угрюмый злой Коршун. Содержимое захваченных сундуков Командора оказалось таким, что в глазах помощника Ягуара тщательно осуществленная операция была проваленной. Он‑то рассчитывал поживиться богатством своего врага. Вместо этого коварный Санглиер в очередной раз посмеялся над всеми. Если бы открыть сундуки чуть пораньше! Тогда хоть можно было бы тщательнее обыскать дом, найти, куда Командор запрятал награбленные золото, драгоценности, карту острова сокровищ!
А во всем виноват слуга Командора! Фамилию Лудицкого Коршун не мог ни запомнить, ни произнести и потому называл предателя Пьером. Бывшего депутата вначале это коробило. Могли бы тогда по имени‑отчеству! Ведь уважаемый человек, не кто‑нибудь! Одно слово: иностранцы! Еще ладно, что не Петькой.
После открытия сундуков Лудицкий предпочел бы вообще быть забытым всеми на корабле.
Но никто не забыт, и ничто не забыто. Практически не поминаемый на родине старый лозунг полностью относился к несчастному экс‑депутату. Теперь во рту не хватало нескольких зубов, левый глаз заплыл, ребра нестерпимо болели.
А ведь могло быть еще хуже!
К счастью для себя, Лудицкий плохо знал языки, и потому понял далеко не все, что советовали Коршуну раздосадованные моряки. Если бы понял – умер на месте от страха. Но и того, что он уяснил из изрыгаемых фраз, было достаточно, дабы осознать: жить осталось недолго.
Вот она, людская благодарность!
Лудицкий готовился пасть на колени, молить, заклинать. Один Ягуар смерил его полным высокомерия взглядом и что‑то сказал своим головорезам. Те недовольно отпустили предполагаемую жертву. Лишь один успел напоследок еще разок больно ткнуть Петра Ильича по почкам. В другое время Лудицкий обязательно возмутился бы хамским отношением. Сейчас – был готов вынести какие угодно удары, лишь бы не убивали.
Была бы власть Коршуна – непременно убил. Без сравнительно легкого хождения по доске. Нет, как‑нибудь так, дабы у Лудицкого оставалось побольше времени пожалеть о собственной нерасторопности. На счастье Петра Ильича, властью на корабле Коршун не располагал. Хорошо – поставили помощником, хотя могли бы вздернуть после неудачи с тем же Командором.
Если Лудицкому было обидно от явно несправедливого отношения к его персоне, то Коршуна сводила с ума насмешка Санглиера. Он словно воочию видел, как враг насмехается над возможными похитителями, укладывая в сундуки разнообразный хлам, а затем старательно закрывая этот хлам на массивные замки.
Это ж надо! Не доверять собственному слуге!
Отсутствие весомой, зримой добычи лишало Коршуна ощущения удачливости предприятия. Подумаешь, пара девок! За них еще выкуп получить надо. А то как вместо выкупа попадет от Командора, да так, что позавидуешь мертвым!
После того случая, когда Санглиер сумел не только освободиться, но и под угрозой взрыва захватил корабль Коршуна, а затем разгромил Кингстон, бывший вольный капитан, а теперь всего лишь помощник относился к Командору с опаской. В любую минуту ждал появления флотилии под флагом с развевающейся веселой кабаньей мордой. Ягуар – тоже флибустьер удачливый, однако выстоит ли он против Командора?
Кто как, Коршун был в том не уверен. Как был не уверен в спешных мерах по укреплению новой столицы Ямайки и заявившейся в нее накануне королевской эскадре.
Надежнее было бы на время затеряться среди бесчисленных островов. Пусть Санглиер ведет переговоры или нападает на Кингстон в открытую. Если никто не будет знать, где именно находятся его женщины, то хоть появится шанс получить некоторую сумму денег да еще уцелеть самому.
– Я бы на вашем месте не шел на Ямайку, сэр, – в который раз предложил Коршун Ягуару.
Предводительница (Коршун был одним из немногих, кто точно знал не только пол своего капитана, но и имя) в ответ смерила помощника полным презрения взглядом.
– Здесь отдаю приказания я, – голос леди Мэри звучал хрипло, но твердо.
Настолько твердо, что желание возражать отпало.
Во всяком случае, на время.

2
Флейшман. Ураган

Мне не спалось. Может, причина в том, что наша погоня пока была безрезультатной? До наступления темноты мы успели обнаружить одно за другим два судна, даже сблизиться с ними, однако это были не те суда.
Черный флаг с веселой кабаньей мордой был самым популярным в здешних беспокойных водах. Команды кораблей хотели удрать, когда же выяснилось, что это невозможно, сопротивляться даже не пытались.
Да и бегство было несерьезным, не до полного изнеможения марсовых. Убедились – рано или поздно, но мы выйдем на дистанцию залпа, и стали послушно убирать паруса. Вдруг да прогневаемся, осерчаем и начнем рубить ни в чем не повинные головы, а то и сожжем корабли к какой‑то матери, как уже жгли и британские королевские фрегаты, и испанские галионы. С нас станется!
Лучше лишиться груза, чем головы. Мысль не новая, да и что по‑настоящему ново под луной?
На практике же все оказалось еще лучше. В данный момент нам было абсолютно наплевать на чужие деньги и товары. Корабли были лишь тщательно обысканы от киля до клотика, команды опрошены, после чего мы продолжили свой путь.
А потом наступила ночь. Наша погоня продолжалась. И что с того, что мир погружен во тьму и ничего не видать? Это только кажется, будто в море нет дорог. На деле корабли следуют определенными оптимальными курсами из пункта А в пункт Б, поэтому перехватить их – вещь достаточно реальная. На этом, собственно, построена вся тактика пиратства. Если бы корабли не ходили, а шлялись, то попробуй, сыщи что‑нибудь в океане! А так достаточно устроиться неподалеку от торной дороги, ну, ладно, не дороги, а трассы, и при некоторой удачливости рано или поздно заметишь парус на горизонте. Или не заметишь, если уж совсем невезучий.
Курс похитителя мы знали. Вначале просто предполагали с высокой долей вероятности, а потом моряки с одного из судов подтвердили, что видели далеко впереди корабль с кошкой на флаге. Теперь оставалось только гнать и гнать вперед в надежде, что с рассветом мы увидим флибустьерский фрегат.
Командор то расхаживал по квартердеку, то стоял, облокотившись о фальшборт и вглядываясь в ночную тьму, то сидел в вынесенном сюда же кресле и непрерывно дымил трубкой.
– Шел бы ты спать, Сережа. – Мне самому хочется прилечь хотя бы на полчаса, сказывается нервное напряжение, однако я понимаю, что Кабану отдых нужнее.
– Что? – голос Командора сиплый, как у человека после долгого сна.
– Говорю, тебе надо отдохнуть.
– Отдохнуть? – Сергей повторяет слово так, будто слышит его впервые.
– Да, – стараюсь говорить твердо. – Завтра будет трудный день, и тебе понадобятся силы.
Думал, он оставит мой единственный аргумент без внимания, однако Командор неожиданно соглашается. Отчасти.
– Да, отдохнуть надо. Поэтому иди спать, Юра. На курсе фрегат я удержу. Потом меня сменишь. Я все равно пока не усну. Может, позднее…
Убеждать Кабана можно, а уговаривать – бесполезно. Да и он в чем‑то прав. Когда человек на таких нервах, заснуть получается лишь при большой усталости.
Если бы я мог хоть чем‑то помочь Командору, то непременно остался бы рядом с ним.
Но чем? Разговоров он старательно избегал, просто же находиться рядом… В чем Кабан безусловно прав – отдых необходим всем. Если завтра бой, то не стоит быть обузой.
Короче, я пошел спать. Пусть пара часов, но они дадут мне возможность не клевать носом, более‑менее адекватно воспринимать происходящее, и вообще…
Вообще, я был измучен до предела, но, должно быть, те же нервы никак не давали уснуть. Я лежал в каюте, поневоле прислушивался к привычным корабельным звукам: всем этим поскрипываниям корпуса, плеску волн за бортом, топоту ног дежурной вахты… Пытался считать, нет, не баранов, а проведенные здесь дни, а потом незаметно от счета принялся вспоминать.
…Наша эпопея началась спустя века после своего начала. Звучит дико, неправильно с точки зрения всех норм языка, да только как сказать иначе? Круизный лайнер «Некрасов» во время сильнейшего урагана провалился в прошлое, на триста с лишним лет назад. Двигатель корабля вышел из строя, корпус был поврежден, и еще счастье, что нас прибило к необитаемому острову.
Но счастье ли? Подошедшая эскадра британских флибустьеров атаковала нас с ходу. Лайнер погиб, большинство пассажиров, находившихся на острове, – тоже. Робинзонада переросла в кровавую одиссею, которая и продолжается по сей день. Мы были морскими странниками, рабами на Ямайке, а затем сумели вырваться оттуда и сами занялись флибустьерством. И пусть не осуждают нас чистоплюи! Легко морализаторствовать, сидя в тихой квартире двадцать первого века. Каждому времени – свое. Зато мы смогли не только выжить, но и приобрели денежные средства, определенный статус, а Командор – даже дворянство.
Можно сколько угодно распинаться о демократических ценностях, только в обстоятельствах чрезвычайных нужны не гражданские свободы, а лидер, который сумеет взвалить ответственность на свои плечи. Если же лидера не окажется, остается пожалеть о факте собственного рождения. Да и то, коли на это останется время.
Среди нашей небольшой пестрой компании таким безусловным лидером стал Сергей Кабанов, бывший телохранитель депутата Лудицкого, боевой офицер‑десантник, ставший прославленным пиратским Командором, человеком, объединившим не только нас (нас‑то и оставалось чуть больше дюжины), но и многочисленных представителей Берегового Братства, пожелавших испытать удачу под его командованием.
Под черным флагом с ухмыляющейся кабаньей мордой мы захватывали корабли и города, воевали с британским и испанским флотом, совершали такие дерзкие дела, что память о них еще долго будет будоражить кровь у всех сорвиголов архипелага. За доблесть при защите Пор‑де‑Пэ Командор получил французское дворянство, чин лейтенанта и превратился из Кабанова в Санглиера. Что, впрочем, учитывая перевод, одно и то же.
Наш предводитель проявлял лихость во всем. Вплоть до того, что у него были сразу две подруги, Наташа и Юля, стюардессы со злосчастного «Некрасова». Как они там уживались втроем, не знаю. Скандалов вроде не было, остальное же меня не касалось.
И вот наступил долгожданный момент, когда одиссея подошла к концу. Вернее, нам казалось, что к концу. Команды были распущены, а сами мы приготовились к вояжу в Европу. Хватит, поскитались по флибустьерскому морю, пора и честь знать.
Отплытие намечалось на ближайшие дни, но тут выяснилось, что одиссея наша далеко не закончена.
Ночью неизвестные воспользовались нашим отсутствием и напали на дом Командора. Оказавшийся рядом Валера Ярцев был тяжело ранен, а обе женщины похищены вместе со слугой. Тем самым бывшим депутатом Лудицким, которого когда‑то охранял Кабанов.
Мы вернулись в Пор‑де‑Пэ рано утром, опоздав на какие‑то несколько часов. Проведенное по горячим следам расследование указало на вероятных похитителей. Очевидно, это был британский флибустьерский фрегат «Дикая кошка», чей капитан успел прославиться целой серией дерзких нападений, во многом копировавших наши.
Беда была в том, что сам фрегат исчез с горизонта еще до нашего появления на берегу. А сверх того в том, что у нас фактически не оставалось людей.
Люди нашлись. Многие ходившие под веселым кабаном немедленно вернулись к Командору, и два наших корабля, фрегат и бригантина, в тот же день вышли в море…
Я все‑таки немного задремал, но вскоре проснулся.
Ветер явно усилился, и фрегат здорово раскачивался на волне. Настолько здорово, что этим я и был обязан моему пробуждению.
Подняться на квартердек было делом одной минуты. Ночь все еще продолжалась, но больше не было звезд на небе, а ветер не только усилился, но и поменял направление. Теперь он дул почти в лоб, и приходилось постоянно менять галсы, дабы не сбиться с курса.
Вскоре начался шторм. Кто не испытал его прелести, тому не объяснишь, а кто испытал – тому и говорить не надо. Нас бросало, швыряло, мотало, волны же становились все выше и выше, пока шторм не перерос в ураган.
Теперь нам окончательно стало не до курса и какой‑то там погони. Как и догоняемому – не до бегства. Тут бы уцелеть, о прочем никто не задумывался.
Наступивший день почти не отличался от ночи. Стремительно несущиеся низкие и мрачные облака, темное небо, черные волны, так и норовящие поглотить ставший таким крохотным корабль…
«Лань» пропала. Однажды, вроде, промелькнула на вздыбленном горизонте, и все. А может, то был совсем другой корабль. Во всяком случае, нам было не до нее. Как и находившимся там было не до нас. Помочь в такую погоду все равно невозможно. Ни спустить шлюпку, ни хотя бы просто подойти поближе. Оставалось молиться да работать. Всей командой, без отдыха и перерыва на обед.
Одежда промокла насквозь, обшивка угрожающе скрипела, местами обнаруживалась течь, короче, полный набор моряка. Вспоминать – и то тяжело, а уж пережить…
Одного из матросов смыло волной. На мгновение его голова мелькнула среди волн и скрылась.
Был человек – и нет человека.
Нас всех могла ожидать такая же судьба, но… пронесло. Ураган постепенно сменился обычным штормом, а через несколько дней стал постепенно стихать и он.
Море любит повторять одни и те же штучки. Не первый шторм в нашей одиссее и не последний.
Только как не вовремя! Но… судьба!

3
Сергей Кабанов. Лики судьбы

«Вепрь» – превосходный корабль. В противном случае он бы просто не пережил этот шторм, порою перераставший в ураган. Корпус был поврежден в нескольких местах, о рангоуте и такелаже лучше вообще промолчать, но все‑таки это намного лучше безвестного конца в разъяренной морской пучине.
Едва шторм стал стихать, мы попытались связаться с затерявшейся бригантиной. Эфир молчал. Ну, не совсем молчал. Треска и шороха там было в избытке. Только «Лани» не было. Это не обязательно означало худшее. Шлюпочные рации не отличаются мощностью, сверх того, на бригантине могло снести мачты, да и помехи легко забивали слабые сигналы. Оставалось надеяться, что наши найдутся, не сейчас, так чуть позже, надеяться да ждать.
Очень плох был Валера. Напрасно штурман увязался с нами. Его рана открылась от непрерывной качки, и врач Петрович проводил с ним все время. Я же смог заглянуть к нему пару раз, и то на несколько минут. Шторм‑то хоть утих, однако погодка была еще та, и кто знает, не повторится ли в ближайшее время каприз природы?
Вся команда была измучена до последнего предела, и все продолжали работать. Отупевшие до полной потери чувств, на автопилоте, но работать. Двойная порция рома да несколько сухарей, сгрызенных по ходу дела, – вот и все, чем мы обошлись в этот день.
В прошлый, помнится, не смогли позволить себе и этого.
Нас занесло черт знает куда. Определиться пока не было возможности, а как без этого продолжить путь?
Да и какое продолжение? Я отупел вместе со всеми и уже не вспоминал о причинах нашего выхода, а если что‑то и мелькало, то вскользь, не задевая уснувшую душу.
Ближе к вечеру, наконец, заговорила рация. «Лань» уцелела, хотя тоже была изрядно потрепана штормом. Но работы там, как и у нас, подходили к концу.
Повезло. Относительно повезло. Ведь будь судьба чуть более благосклонной, и шторм мог пройти стороной, а то и вовсе начаться на пару дней позже. Тогда мы обязательно успели бы догнать похитителей, а дальше… Дальше я бы им не позавидовал.
Увы! С судьбой надо бороться, однако если она взъестся, то все равно устроит по‑своему. И ничего тогда не сделаешь. Попросту не успеешь сделать.

…Помнится, больше всего я не любил ходить в охранении колонн. На операциях было намного легче. Делаешь свое дело, и все, а тут… Постоянно в напряжении, и понятия не имеешь, проедешь благополучно или нарвешься, а если нарвешься, то где. После первого выстрела даже становится легче, только его ведь можно не услышать, этот первый выстрел. Пуля летит намного быстрее звука…
Ехать на броне – это подставляться под каждую пулю. Под броней… Кроме пули есть еще мины, а удачный выстрел кумулятивной гранатой запросто может отправить всех на тот свет. Выбор, однако…
Чаще всего люки наших БМДэшек были открыты. Своего рода компромисс между Сциллой и Харибдой. Но многие и в этом случае предпочитали находиться снаружи.
Да я не о том.
Давно не вспоминал, а тут вдруг перед глазами встал ясный день, скалистые горы вокруг, пропасти, и наша колонна, идущая, для простоты, из пункта А в пункт Б. Стволы на башнях задраны вверх, и десятки пар глаз, и наших, и водителей КамАЗов, пытаются высмотреть возможную засаду среди бесчисленных камней.
В идущем посреди колонны бэтээре ехал прапорщик из батальонного хозвзвода с плохо подходящей ему фамилией Плаксин. Молодой, невысокого роста, плотно сбитый, черноволосый и наглый. Собственно, не его это дело – рисковать, но тут как раз потребовалось кое‑что получить из имущества, вот он и решил воспользоваться оказией и доехать до цели со «своими». Да и расстояние‑то было всего ничего. Где‑нибудь в спокойных местах проедешь и не заметишь.
Это в спокойных. Здесь же оно порою казалось нам каким‑то бесконечным, во всяком случае, значительно большим, чем жизнь.
– Ты эта… Серега. В случае чего дорогу не перегораживай. Жми на полную, чтобы вырваться побыстрее. – Плаксин нам, взводным, тыкал, все норовил подчеркнуть собственную важность.
– А вы тогда, товарищ прапорщик, садитесь в переднюю машину, – демонстративно вежливо предложил я. – Мало ли что может случиться?
Прапорщика едва не перекосило от намека на трусость. Он любил похорохориться, выставить себя орлом, хотя в делах участия не принимал и вообще старался держаться подальше от опасных мест.
Был он ухватистый, как и многие из этой породы, а вот умом не блистал. Правда, я пару раз видел его с книжкой, но в обоих случаях это были какие‑то сентиментальные романы, больше подходящие для женщин и ни в коем случае для мужчин. Но ничего более сложного он бы и не понял, уверен.
– Ты че, думаешь, я опасаюсь? О деле, о деле я думаю, – отверг мое предложение Плаксин.
Конечно, о деле. У передней машины больше шансов взлететь на воздух, если дорога в каком‑нибудь месте окажется заминированной. А как же нам чуть что – без товарища прапорщика? Это же не взводный какой‑нибудь, бери выше – снабженец, царь и бог!
– Как хотите. – Панибратского тона я не любил и надеялся поставить Плаксина на место хотя бы вежливостью.
Напрасно надеялся, надо сказать. Против хама вежливость не оружие.
Да и черт с ним! У меня свои ребята, сверх того – приказ, и есть чем забить голову на ближайшие часы.
Помню, я еще посмотрел, как Плаксин залезает под броню. С таким расчетом, чтобы его не было видно и, одновременно, чтобы в случае необходимости немедленно выпрыгнуть в открытый люк.
А дальше было монотонное с виду, но полное скрытого напряжения движение по горной дороге.
Мы миновали большую часть пути, когда, перекрывая шум моторов, откуда‑то зачастил пулемет.
И сразу стало привычно и спокойно, если можно говорить о покое во время боя.
Моя БМДэшка приткнулась к краю, и Вася Стерлингов, наводчик‑оператор, немедленно открыл ответный огонь. Десант торопливо выбросился наружу, и уже через несколько секунд мы карабкались по крутому в этом месте склону.
Чуть сзади басовито заработали автоматические пушки с других БМД, к ним присоединилась идущая в хвосте зенитка, а КамАЗы тем временем один за другим проезжали мимо, стремясь как можно быстрее покинуть опасную зону.
Серьезного боя не получилось. То ли наш противник не успел подготовиться и обстрелял колонну, так сказать, в целях профилактики, то ли ему не пришлась по душе слаженность ответных мер, но с той стороны очень быстро установилась тишина.
Вряд ли мы зацепили хоть кого‑нибудь. Враги погибают пачками лишь в дурных фильмах. На деле большая часть патронов тратится впустую, создавая разве что некоторый психологический эффект.
С нашей стороны был один «груз двести». Как ни странно, прапорщик Плаксин. Очередь пришлась по люку, часть пуль отрикошетила, и три из них вошли прапору в живот. Этакий рокамболь, или как он там называется, в бильярде. Я бы ни за что не поверил в подобное, если бы не видел этого своими глазами.
Когда я подскочил, Плаксин уже не дышал. На его лице, помимо боли, было написано недоумение, словно он даже перед смертью никак не мог поверить в случившееся. Он же был невидим для пулемета, и на тебе!..
Судьба…

Вот такая же судьба настигла и меня, когда я думал, что наши приключения уже позади. Что нам оставалось по большому счету? Даже пресловутые чемоданы, ну, ладно, сундуки, были практически собраны, и впереди ждал прыжок через Большую лужу, а там Европа, и пусть провалятся все моря вместе с океанами!
Но кто же знал, что неведомый капитан «Дикой кошки» решится на такое предельное по риску предприятие!
Нет, понятно, что о нашем отсутствии знали, иначе не решились бы на авантюру, но зачем? Получить с меня богатый выкуп или заставить убраться к черту на рога?
Не хочу хвастать, однако крови британцам я попортил немало. Научить их это ничему не научит, но по старым счетам я сумел расквитаться сполна.
Я – с ними, а судьба – со мной.
В романах герои переживают и вообще не спят. Должно быть, к героям я не отношусь. Как только первоочередные работы были закончены, мы наскоро перекусили всухомятку, чтобы не тратить времени, и вместо затянувшегося аврала приступили к обычной, повахтенной жизни. Я честно отстоял до полуночи, а потом меня сменил Юра.
Я возвращался в каюту и при этом ничего не думал. Ни о втором корабле, ни о Валере, которому с его тяжелой раной довелось перенести такой шторм, ни о своих пропавших женщинах. Ни о чем. Едва моя голова коснулась подушки, я отрубился, намертво, без сновидений.
Проснулся сам. Толчком, сразу поняв, что больше не заснуть. Проснулся – и удивился, что никто меня не разбудил.
Качка почти не чувствовалась. Не полный штиль, но все‑таки… Главное же – за кормовым окном моей капитанской каюты светило солнце. Причем утро явно не было ранним.
Подобно всем, в море я спал, практически не раздеваясь. Лишь снимал на ночь перевязи с оружием, камзол и сапоги. Оружие клал рядом, а сапоги… Ноги лучше всего отдыхают босыми, это я отлично усвоил еще на прежней службе. Выскочить же в крайнем случае на палубу без ботфорт – ничего страшного. Матросы традиционно работают босиком, так легче лазить по вантам. Моря‑то южные.
Но сейчас никаких тревог не было. Я обулся, привычно прихватил оружие и только тогда вышел наружу.
Вокруг играло ослепительными красками море, а с небес жарило оторвавшееся от горизонта светило.
На квартердеке распоряжался Флейшман. Вид у него был одновременно довольный и усталый. В стороне на сложенной парусине лежал Ярцев и несколько отрешенно взирал на привычную корабельную суету.
Выглядел наш шкипер скверно. Оно понятно – рана, а тут сразу такой ураган. Я, здоровый мужик, чувствовал себя отвратительно, и даже сон не особо помог, а уж что перенес Валера…
Я шагнул было к импровизированному ложу, но на пути тут же вырос Флейшман.
– Почему не разбудили? – Выслушивать доклад я не стал. Успеется. А вот то, что я был по‑утреннему раздражен и зол, настоятельно требовало выхода.
– Решили, что тебе надо хоть немного отдохнуть, – обезоруживающе улыбнулся Юра.
– А другим не надо? – Я едва сдержался, чтобы не вспылить.
– Другие будут отдыхать повахтенно, – невозмутимо сообщил Флейшман.
– На моем корабле привилегии полагаются только раненым и больным. Я ни к одной из данных категорий не отношусь.
Но даже ледяной тон нимало не смутил Флейшмана.
– Нам нужен бодрый капитан. Чтобы у него голова работала. Не дай бог, что случится, и что? Всем пропадать? – Юра спросил это так, словно лишь на мне все и держалось.
– Он прав, Командор, – раздался со стороны голос боцмана Билли.
Хотя Юра говорил со мной по‑русски, боцман прекрасно понял, о чем идет разговор. Да и как не понять? Сколько времени на палубе звучит трехъязычная речь? Все уже привыкли. Тем более Билл с нами аж с Ямайки. Целую вечность при нынешней насыщенности событиями.
Я посмотрел на одного и другого. Невольно сравнил. Общим на их лицах было выражение усталости, но при этом взгляд Юры был плутоват, а Билл был само простодушие.
– Да ну вас!
Сердиться на них было бессмысленно, что‑то доказывать – и подавно. Словно и не я был капитаном, а команда сообща управляла судном.
– Командор… – Валера при моем приближении попытался привстать.
Все‑таки плохо он выглядел. Сразу припомнилось, что в эти романтичные времена от болезней на море умирают гораздо чаще, чем в боях. Да и на суше вплоть до русско‑японской войны убитых было меньше, чем скончавшихся от всевозможных дизентерий и лихорадок. Ну, если Валеру ждет такой конец, то я эту «Дикую кошку» со дна моря достану, а потом поглубже утоплю!
– Лежи. Как себя чувствуешь, шкипер? – Я примостился рядом на корточках.
– Хорошо… – Губы Валеры дрогнули в улыбке. – Правда, Командор, мне уже получше. Сейчас тут прямо курорт.
Я невольно вздохнул. С моей точки зрения, никаким курортом на палубе не пахло.
Нет, запах моря, разумеется, был, но густо перемешанный с запахами смолы и готовящейся пищи. Отнюдь не ресторанной. Да и покачивающийся корабль на место отдыха для меня не тянул. Больше как‑то ассоциировался с работой.
Но по сравнению с недавней круговертью, когда мы не знали, не пойдем ли в следующий миг на корм рыбам, да. Не курорт, но зона отдыха.
Валера посмотрел наверх, и я невольно проследил за его взглядом. Там, на высоте, матросы укрепляли на фок‑мачте новую стеньгу взамен поломанной.
Нам крупно повезло. Повреждений «Вепрь» получил немало, но ни одно из них не было смертельным. Да и «Лань» уцелела, значит, встреча с ней – всего лишь вопрос времени.
И тут меня впервые посетила мысль: цела ли «Кошка»? Корабли гибнут сейчас десятками, кто может поручиться, что похитителям удалось благополучно пережить ураган?
Я никогда не боялся схватки, хоть и не лез в них без необходимости. Мужчина не должен бояться, если хочет считаться мужчиной. Еще – он не должен впадать в отчаяние. Из любого положения существует выход, даже самый крайний, просто умереть с честью, если не остается ничего другого. Но что можно сделать тут?
Что?!
Сзади раздалось вежливое покашливание.
– К полудню все будет закончено, Командор, – произнес Билл.
– В полдень точно определимся с местом, – слабым эхом отозвался Валера.
Я как мог взял себя в руки. Не к лицу раскисать при подчиненных, что бы ни творилось на душе.
– Где «Лань»?
– Судя по переговорам, совсем рядом. Только никак не встретимся. – Флейшман тоже был тут.
– Так. Юра, иди отдыхать. – Глаза у моего помощника были красны, как на фотографии, сделанной «мыльницей».
– Я дождусь полудня… – начал Флейшман.
– В постели, – докончил я за него. – Это приказ.
Должно быть, в моем тоне просквозило нечто такое, что возражать Юра не осмелился.
– Парус на горизонте!
Юра мгновенно застыл, а на квартердек уже взбегал Гранье. Одежда нашего канонира была помятой, но сам Жан‑Жак был привычно бодр.
Он взял у Флейшмана бинокль, какое‑то время внимательно вглядывался в приближающийся корабль, а затем авторитетно заявил:
– Это «Лань»!
– Я что, отменял приказ? – повернулся я к Юре.
– Сатрап ты, Командор! – буркнул тот, но все‑таки отправился в каюту.
На нашем фрегате царило ликование. Живы, нашли соратников (или они нас), так что же горевать?
– Будут какие‑нибудь распоряжения, Командор? – Жан‑Жак смотрел по сторонам с таким самодовольством, словно, не будь его, и никакая встреча бы не состоялась.
– Пока никаких. Определимся поточнее с местом и берем курс на Ямайку.
Глаза Гранье сверкнули. Очевидно, он уже предвкушал разгром, который мы учиним англичанам.
– Постараемся вначале разведать обстановку, – остудил я его пыл. – Может, никакой «Кошки» там нет.
Если бы чуть раньше, то я попер бы напролом. Тогда во мне говорил гнев, но и сейчас отнюдь не благоразумие. Просто наступил такой упадок сил, что я не чувствовал себя в состоянии на дерзкий поступок.
Мои соплаватели были настоящими друзьями, только бывают моменты, когда не могут помочь даже друзья. Мне было тяжело говорить, изображать из себя лихого капитана. Поэтому я спустился на палубу, прочь даже от самых близких мне людей.
Ко мне сразу подошел Ардылов. Мой бывший раб выглядел несколько смущенно, словно успел набедокурить в очередной раз.
– Тут такое дело, Командор… – Он замялся, никак не решаясь начать. – В общем, я не уверен, но…
И замолк. Пришлось несколько резковато заметить:
– Если решил сказать, то говори. Разберемся.
– Короче, перед самым похищением набрался я в доску и до дома не дошел…
Вот новость! Выпивал Ардылов частенько, соответственно, порою не рассчитывал свои силы.
– …А когда очнулся, померещилось, будто рядом беседуют двое. На английском. Причем один у другого требует что‑то и взамен обещает забрать его на шлюпке с собой.
– Ну? – я невольно напрягся.
– Тогда я был не уверен, мало ли что пригрезится спьяну, а тут подумал… Короче, второй голос, по‑моему, принадлежал Лудицкому. Больше некому.
– Так. Значит, здесь замешан Петр Ильич, – протянул я.
– Выходит. Но сто процентов не дам. – Вид у токаря действительно был нерешительным.
– Ладно. Догоним – разберемся. Но если… – Ох, попадись мне бывший наниматель и нынешний формальный слуга!
– Ты уж извини. Действительно пьян был, – мнется Ардылов.
– Бывает. Спасибо, что хоть сейчас сказал.
Я двинулся дальше вдоль борта, словно проверяя сделанную работу. Ближе к баку звякнули струны, а следом раздался хрипловатый, словно у великого барда, голос Жени Кротких:

Средь оплывших свечей и вечеpних молитв,
Средь военных тpофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф…

Я невольно застыл. Было что‑то притягательное и в словах, и в неприхотливой мелодии, и в самом исполнении. Будто повеяло чем‑то полузабытым, и я был не потрепанным, изрядно поколоченным жизнью мужчиной, а мальчишкой, жадно уткнувшимся в потрепанную книгу.
Около Жени, как всегда, собралась толпа свободных от работы моряков. Среди них я заметил невесть откуда взявшегося Ширяева и даже Гранье, которого совсем недавно оставил позади.
Может, это странно, но песня словно вливала в меня силы. Появилась уверенность, что еще ничего не потеряно и все мои страхи не стоят выеденного яйца.
Нельзя переживать заранее, обсасывать про себя то страшное, что ты не изменишь, если это лишь вариант, возможность, а то и вовсе надуманное. Нельзя.
Я дослушал песню до самого конца.
Ну, нет, таинственный Ягуар! Не думаю, что ты такой паршивый мореход, чтобы стать жертвой стихии. Очень уж умело ты вел себя в других случаях и вряд ли попадешься на такую нехитрую штуку. Главное, чтобы тебя не унесло к черту на кулички. Ты ведь в Кингстон должен держать курс. Больше‑то бежать некуда. А уж там мы тебя найдем. Как миленького найдем.

…И злодея следам
Не давали остыть,
И прекраснейших дам
Обещали любить,
И, друзей успокоив
И ближних любя,
Мы на роли героев
Вводили себя…

4
Ярцев. Решение проблем

– Вот это отнесло!
Фразу произнес Ширяев. Даже не столько произнес, сколько озвучил то, что вертелось в головах у всех. С того самого момента, когда Валера установил нынешние координаты.
– Да уж, – процедил Командор.
От его былых печалей не осталось следа. Внешне, разумеется. Что творилось на душе у Кабанова, не знал никто.
В жизни бывает всякое. Свирепствовавший ураган, а затем долгий шторм уволок корабли настолько далеко от цели, что разум верил этому с трудом. Шутка сказать, почти к Малым Антильским островам! Да и теперь ветер продолжал дуть на ост, старательно пытаясь отжать крохотную эскадру еще дальше от вожделенной Ямайки. Однако это был ветер, не ураган. Галсы поменять придется изрядно, замучаешься, но кое‑как двигаться можно. Лишь очень медленно двигаться…
Ситуация… Тут каждая минута на счету…
Но на счету ли?
Мысль первой пришла в голову Флейшману.
– А есть смысл торопиться?
– Как? – выдохнул Ширяев.
Спешить на помощь казалось настолько естественным, что ничего другого не умещалось в голове.
– Юра прав, – неожиданно произнес Командор. – Мы все равно опоздали. Теперь несколько дней не играет никакой роли. Если женщин хотели запрятать подальше, то их уже запрятали. Единственное утешение – ничего им не сделают. Не для того же похищали! Им выкуп нужен. Или моя голова. А женщины, так, приманка. Или средство обмена. Скорее, второе. Не верю в идейность и патриотизм флибустьеров.
– Но шла‑то «Кошка» на Ямайку. А там правит наш старый знакомый, – напомнил Флейшман.
– И что? Куда им еще идти? Не поверю, будто благородный лорд рассчитается с Ягуаром и Коршуном из своего кармана. Хотя… – Командор задумался. – Могут попытаться совместить. И выкуп, и голову. Лорд наверняка задействован в организации налета. Коршун в роли помощника – его ход. По принципу или‑или. Петля или каперство. Еще бы знать, кто такой Ягуар! Вдруг действительно кто‑нибудь из ближайшего окружения губернатора?
Мысль уже неоднократно обсасывалась с разных сторон и была признана одной из наиболее вероятных. Что‑то типа – наш ответ Чемберлену. Довольно находчивый и доходчивый ответ.
Предполагать, кто именно скрывается под именем Ягуара, не стали. Раз уж в Кингстоне никому про это неведомо, то здесь, посреди моря, это уподобится гаданию на кофейной гуще. Да и какая, в сущности, разница?
– Если увезли, то хреново, – подал голос Сорокин.
Он прибыл на импровизированное совещание с «Лани».
Здесь, на квартердеке фрегата, возле лежащего на свежем воздухе Валеры, собрались все свои. Кабанов, Ширяев, Флейшман, Сорокин. Плюс Гранье из чужих. Хотя из чужих ли? Бравый канонир давно считался своим. Единственное, чем с ним не поделились, – это тайной своего появления. Да и то лишь потому, что поверить в нее трудновато.
– Жан‑Жак, не знаешь, где их могут спрятать? – Григорий повернулся к французу.
– Где угодно, – изящно пожал плечами тот. – Остров большой.
– О чем я и говорю. Хреновато придется, – повторил Сорокин.
– Ничего. Надо будет – прочешем весь остров, – убежденно вымолвил Ширяев.
Он привычно посмотрел на своего командира, ожидая подтверждения. Кабанов понял значение взгляда, но ответил иначе:
– Не о том говорим. Мы уже столько раз заходили в Кингстон, и кажется странным, что они словно сами приглашают нас туда. Я только сейчас подумал, может, у них еще какой туз в рукаве запрятан? Кроме Наташи и Юли.
– Эскадра? – уловил ход его мысли Сорокин и хищно напрягся.
– Очевидно. Переговоры – переговорами, но должны же они учитывать другие варианты!
– Видали мы ихние эскадры! – отмахнулся Григорий.
– Шапкозакидательство, Гриша, еще никого не доводило до добра, – наставительно вымолвил Командор. – Время у них было, вполне могли такую ловушку специально для нас подготовить, что и не выберемся.
Командор умолк, извлек трубку, тщательно набил ее, раскурил и лишь тогда продолжил:
– Поэтому никакого кавалерийского штурма не будет. Вначале пусть поработают агенты. Не зря же мы им приплачивали столько времени! Не может же совсем ничего не просочиться! Лишь надо будет старательно разбить информацию на правду, сплетни и дезу. Зная сэра Чарли, уверен, он обязательно попытается напустить вокруг море тумана.
Соратники и помощники Кабанова молчали. Они добровольно вызвались помогать ему и были готовы идти хоть к черту в зубы. Но раз Командор сам предложил новый план, остается следовать ему.
– А с чего вы взяли, ядрен батон, что женщины находятся на Ямайке? – подал голос лежащий на своем импровизированном ложе Валера.
– Где ж им еще быть?
– А мы, блин, где? – вопросом ответил штурман.
Собравшиеся озадаченно переглянулись.
– Точно! – первым понял мысль Ярцева Командор. – Раз нас унесло черт знает в какую даль, то почему «Кошка» должна спокойно дойти до Кингстона? Или ураган действовал избирательно?
Собравшиеся были отнюдь не глупыми людьми. Просто с момента выхода все так стремились к Ямайке, что теперь сказалась элементарная инерция мышления. Люди словно своими глазами видели вражеский фрегат, спокойно отдыхающий в памятной бухте.
Ладно, современники Кабанова, привыкшие к другим кораблям. Последние впрямь могли играючи справиться с ураганом. Разве что, чуть задержаться на рейде из‑за неблагоприятной погоды. Но Гранье, не знавший иного движителя, кроме парусов!
– Да, дела… – протянул Флейшман. – И где же их тогда искать?
– Где‑нибудь рядом с нами, – недовольно буркнул Сорокин. Ему было стыдно, что не сумел сообразить простую вещь.
Хотя когда? Во время шторма было не до рассуждений. Потом пришлось все силы бросить на ремонт и поиск друг друга. Только теперь и собрались, дабы более‑менее спокойно обговорить новый план действий.
– И все равно не факт, – набычился Ширяев. – Ягуар мог успеть дойти до Кингстона. Мог укрыться где‑нибудь на попавшемся по пути островке. Мог… – чуть было не добавил «утонуть по дороге», но вовремя прикусил язык.
В его словах тоже скрывалась одна из возможностей.
Без надежной связи выход любого судна в море превращался в сплошную неизвестность. Дошло ли оно, свернуло в противоположную сторону или тихо утонуло сразу за горизонтом, – узнать порою можно было через годы. Даже скорость корабля определялась таким количеством случайных факторов! Тут скорость ветра складывалась с его направлением. Умение команды управляться с парусами соседствовало с обрастанием подводной части корпуса. Еще следовало добавить сюда же течения и столько всего…
Если б знать! «Кошка» имела шанс добраться до вожделенного Кингстона, однако ее вполне могло унести куда‑то в этот район. Или подальше. Или поближе. Попробуй угадай!
О худшем варианте никто вслух говорить не хотел. Когда поневоле верится в судьбу, то эту капризную особу приходится задабривать изо всех сил. То умолчанием, то ложным следом.
Изо всех проблем самая поганая – это проблема выбора при полном отсутствии информации. Надо что‑то предпринять, но только что? Вдруг выбор только увлечет прочь от цели? И даже интуиция молчит. Она ведь тоже срабатывает на основе каких‑то сведений.
Положение…
– Можно примерно прикинуть район, куда занесло британский фрегат. Если его, блин, вообще занесло, – поправился на второй фразе Ярцев.
– Прикинь, – кивнул Командор.
Он вновь выглядел потерянным, как при известии о похищении своих женщин.
Гранье извлек монету, словно хотел узнать искомый ответ от орла или от решки. Посмотрел на компаньонов и так же молча спрятал ее в карман.
Решать мог только Командор. И как капитан, и как самое заинтересованное лицо.
Еще бы знать, где найдешь, где потеряешь!
Кабанов вновь набил трубку, словно в облаках табачного дыма мог таиться правильный ответ.
До неправдоподобия, до жути было страшно ошибиться. Не спасти, а невольно сбежать от доверившихся тебе женщин.
Но оттягивать до бесконечности – тоже вариант решения. С той разницей, что удачи он ни в коем случае не сулит.
– Сделаем так, – произнес Командор и умолк в несвойственной ему нерешительности.
Остальные дружно вскинулись, приготовились выслушать, а затем выполнять в меру своих сил и разумения.
Кабанов набрал в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду, и на этот раз заговорил без остановки. Правда, медленно заговорил, как бы проверяя про себя звучание и значение каждого слова:
– «Лань» под командованием Сорокина направится на Ямайку. Задача: скрытно, еще раз подчеркиваю – скрытно, связаться с нашими людьми на острове. Приход в порт фрегата утаить невозможно. Если «Кошка» сумела добраться до Кингстона, осторожно узнать, куда поместили женщин и что хотят за них. Попутно – предприняты ли какие‑то меры на случай нашего появления. И все это втайне. В бой вступать только в самом крайнем случае, если не останется другого выхода. Самим никаких попыток к освобождению не предпринимать. Ждать нас. О месте договоримся. Валера, ты как?
– Хорошо. Мне на самом деле намного лучше, Командор. – Штурман даже самостоятельно приподнялся, желая подтвердить правоту своих слов.
Кабанов вздохнул. Но что там, что здесь он не мог обеспечить Ярцеву покоя.
– Тогда останешься со мной. Юра, ты пойдешь на «Лани».
– Почему я?
– Потому что там тоже нужен хороший штурман. Это во‑первых. А во‑вторых, тебя знают агенты на острове, а ты знаешь их.
– Они Аркадия тоже знают.
– Аркадий может понадобиться мне в качестве переводчика и полиглота, – отрезал Командор и уже гораздо мягче проговорил: – Мы не знаем, будет ли здесь опасно, но что возле Ямайки придется несладко, это я гарантирую. Но бригантина легче на ходу, маневреннее, и у вас будет весьма неплохой шанс уйти.
Сорокин кивнул. В свой корабль он верил и не боялся на нем никаких нежелательных встреч.
– Если фрегат в Кингстон не приходил, то возвращайтесь сюда. Валере с Юрием наметить точки рандеву, примерное время, а также какие‑нибудь сигналы, если это будет рядом с сушей. Мы же попробуем поискать «Кошку» здесь. Не найдем – направимся к Ямайке. Срок сейчас обговорим.

5
Лорд Эдуард. В доме

– Признаться, сэр Чарли, я несколько волнуюсь.
Лорд Эдуард произнес это невозмутимым, как и пристало воспитанному человеку, тоном, но сам факт признания и фамильярное «Чарли» говорило о многом.
Его друг и компаньон колыхнулся в кресле грузным телом, чуть наклонился вперед и выразил участие.
– Признаться, я тоже. Кажется, мы несколько переоценили силы. Поневоле начинаешь опасаться худшего.
Они сидели вдвоем в гостиной губернаторского дома, время от времени прикладывались к кубкам, большей частью молчали да смотрели то за окно, то на бесцельно горящее в камине пламя.
Лорд Эдуард сделал приличную случаю паузу и согласно кивнул:
– Все может быть. Санглиер – опасный противник. Дерзок, умел, удачлив. Даже жаль, что он не англичанин.
– Я тоже не раз жалел об этом. – Сэр Чарльз вздохнул, словно подтверждая сказанное. – Во всяком случае, тогда проблемы были бы исключительно у наших противников.
Оба помолчали, прикидывая возможный масштаб чужих проблем. Недолго помолчали, так как чужие проблемы под вопросом, свои же нависали мрачной глыбой. И глыба эта еще подросла за последнее время.
– Еще этот ураган совершенно некстати, – прервал тишину лорд Эдуард. – Хорошо, если застал не в море.
– Как сказать, – возразил сэр Чарльз. – Представьте, если «Кошка» застряла у берегов, а похищение уже свершилось. Что тогда? Их же возьмут голыми руками!
Лорд Эдуард представил, и его привычно‑невозмутимое лицо на мгновение дрогнуло.
– Да, вы правы. Тут не знаешь, что хуже. «Кошка» – очень крепкий корабль, но и ураган был не слабый. Давно не доводилось видеть такого. Немало моряков не вернется домой. Нашим у Санто‑Доминго шансов уцелеть практически не было. В море, пожалуй, даже безопаснее.
– О чем я говорю. Коршун – опытный мореплаватель. Должен справиться с ураганом.
– Но их до сих пор нет, – напомнил лорд Эдуард.
– Скорее всего, их отнесло далеко в сторону. Помните, как мы с вами однажды возвращались после того шторма?
Лорд Эдуард помнил. Шторм чем‑то напоминал недавний. Тогда они потеряли две мачты, а от ближайшего острова они оказались настолько далеко, что путь туда на поврежденном корабле занял две недели. Две недели на остатках протухшей солонины и гнилых сухарях, почти без воды… Вспоминать не очень приятно. Уж тогда досталось так, что не знали, удастся ли выйти живыми.
Но вышли же, хотя уже не чаяли!
Если бы не дочь, лорд Эдуард вообще бы не волновался. Просто бы ждал. Замысел был хорош, учли вроде все, но кто мог предвидеть подобный каприз погоды?
– Надо прикинуть, куда примерно могло отнести «Кошку». – Лорд Эдуард сам понимал, что выполнить его предложение невозможно. Тут в деле замешано столько факторов… В каком месте фрегат был застигнут ураганом, получил ли повреждения, как управлялся, и многое, многое другое. Не говоря о том, что Коршун (все‑таки леди Мэри осуществляла лишь общее командование) вполне мог переждать шторм у одного из островов, а то и вовсе опоздать с осуществлением операции и приступить к ней только сейчас.
Последнее было бы самым лучшим вариантом.
– Прикинуть можно, но что мы можем поделать? Боюсь, мой высокородный друг, нам остается только одно. Ждать, – тучный сэр Чарльз тяжело вздохнул, давая понять, что понимает и сочувствует горю компаньона.

Ждали не только старые друзья. Ждал весь город. С единственной разницей, что остальные понятия не имели о поводе к предстоящему действу. Избранным начальникам было объявлено о возможном очередном налете Санглиера. Мол, поступила такая информация, будто грозный пират вновь собирается потрошить Кингстон, и потому надо как следует подготовиться к встрече.
В бухту были стянуты все оказавшиеся поблизости боевые корабли, включая три линейных. На совете учли опыт предыдущих неудачных сражений. Приказ всем капитанам гласил: ни в коем случае не подпускать флибустьеров на ближнюю дистанцию. Нынешнее превосходство в количестве орудий было настолько велико, что одно это должно было служить гарантией победы.
Помимо мощной корабельной артиллерии, наконец‑то был приведен в готовность форт. На его стенах стояли такие монстры, которые с легкостью могли добросить тяжеленные ядра в любое место ведущего в бухту прохода.
Но и это было еще не все. По совету сэра Чарльза соорудили подводный бон. Невидимый над водой и потому наиболее опасный, по замыслу бывалого моряка он должен был стать неодолимой преградой для не знающего поражений Командора. При появлении на горизонте знакомого флага с ухмыляющейся кабаньей мордой следовало немедленно установить ловушку поперек прохода. В лучшем случае при столкновении с ней минимум один корабль отправится ко дну. В худшем – будет поврежден настолько, что добить его огнем артиллерии не составит никакого труда.
По совету все того же неугомонного сэра Чарльза лорд Эдуард привлек к делу всех флибустьеров, чьи суда в это время находились на Ямайке. Вопрос был поставлен «или‑или». Или вольные капитаны берутся защищать давшую им приют гавань, или они могут убираться на все четыре стороны без права захода в британские владения. А если зайдут… Прецеденты уже были не раз и не два. Корсар с патентом – одно, пират же – совсем другое. Последнему одна дорога – на виселицу.
На виселицу не хотел никто. Ни сейчас, ни в перспективе. Предложение было принято, а что без особого энтузиазма… Откуда ему взяться, когда добычи предприятие не сулит, зато есть немало шансов отправиться акулам на закуску.
После принятых мер два старых друга чувствовали себя относительно защищенными от нападения с моря. Но сэр Чарльз не забыл и другого: большую часть налетов Командор проделал, нанося комбинированные удары кораблями и заранее высаженными на берег партиями отборных головорезов.
Соответственно в готовность пришлось привести все немногочисленные войска и гораздо более многочисленных ополченцев. Отдаленность от метрополии и вечная война в здешних водах поневоле приучили людей иметь оружие под рукой. Разве что использовалось оно до сих пор или против испанцев, или против мятежных рабов. Индейцы на островах давно были истреблены, а война с французами жителей касалась мало. Но это уже свойство всех войн. Прежде греметь где‑то в сторонке, зато потом обрушиваться на голову. Обрушиваться так, что не сразу опомнишься и поймешь, что теперь делать.
Понимать не пришлось. Все было четко и ясно объяснено. Сэр Чарльз вообще проявил дикую энергию, и благородному лорду, как всякому руководителю, осталось только важно кивать и делать вид, будто планы предначертаны лично им.
Все подступы к Кингстону были перекрыты хорошо вооруженными отрядами. На дорогах выставлены заставы с приказом задерживать всех неизвестных. Побережье патрулировалось с утра и до вечера. Появись какой‑нибудь из кораблей Командора, об этом было бы немедленно сообщено лорду Эдуарду. А уж десантная партия ни при каких обстоятельствах не смогла бы подойти к городу без боя.
Но шли дни, тянулись ночи, а у берегов Ямайки не появлялись ни «Кошка», ни эскадра Санглиера…

Первым кораблем, пришедшим в Кингстон после урагана, был голландский купец. По иронии судьбы, одно из двух судов, попавшееся Командору в его преследовании.
Купцу повезло. Ураган застал его вблизи какого‑то островка. Там, с подветренной стороны, голландцы смогли удержаться в первое, самое страшное, время. Трудно сказать, было ли это особым благоволением фортуны, или высочайшим мастерством капитана, или и тем и другим, вместе взятым, однако купец не только остался почти целым, мелкие повреждения в расчет можно было не принимать, но и даже не был унесен в сторону, как, несомненно, случилось с большинством оказавшихся в море кораблей.
Приглашенный к лорду Эдуарду капитан без обиняков рассказал, что видел и удиравшую под всеми парусами «Кошку», и шедшие ей вдогон корабли Командора. Даже не скрыл того, что флибустьеры налетели на его судно и узнали от команды об увиденном накануне фрегате.
А что? Каждому известно: своя жизнь дороже. Что стоило Санглиеру перерезать всем глотки или просто отправить за борт? Море умеет хранить не такие тайны. Тут же люди не пострадали. Товар – и тот не был разграблен. Пираты получили интересующие их сведения и торопливо двинулись прочь. Даже пожелали счастливого плавания напоследок.
Ни лорд Эдуард, ни сэр Чарльз и не подумали осуждать капитана. Напротив, не поняли бы, если б тот решил проявить героизм в заведомо безнадежной ситуации.
Было ясно, что смелый план удался по крайней мере в первой части. Капитан тоже подтвердил это, заявив, что пираты между собой говорили о чем‑то важном, будто бы находившемся на удирающем фрегате. Другое дело, купец был уже здесь, а ни «Кошка», ни Командор так и не объявились вблизи Ямайки. Отнесло ли их ураганом, или какой‑нибудь из кораблей, а то и все сразу, потерпели крушение, оставалось загадкой.
Тут было над чем поразмыслить на досуге.
– Я уже думал, пришел последний час. Или жизни лишусь, или судна со всем грузом. – Голландский капитан никак не мог понять, что пора оставить хозяев одних.
Под впечатлением собственного рассказа моряк заново переживал случившееся, старался найти новые детали.
– Главное же, буквально перед тем один достойный доверия человек сообщил, будто Санглиер начисто завязал с промыслом, распустил команды, а сам собрался в Европу. И вдруг, представьте себе, я вижу два корабля под флагом с кабаньей мордой!
Хозяева слушали продолжение вполуха, однако тут одновременно насторожились.
– Кто решил завязать? – уточнил сэр Чарльз.
– Санглиер. Кто же еще? Говорят, решил вернуться на родину. Оно и правильно. Глупо рисковать с его капиталами, – охотно поведал капитан.
Лорд Эдуард вздрогнул. Он с некоторым недоумением посмотрел на капитана, потом перевел взгляд на своего друга.
Последний ответил ему не менее удивленным взглядом.
– Вы точно знаете? – голос толстяка несколько охрип.
– Да. Об этом твердили все в Пор‑де‑Пэ. Поэтому я и удивился, встретив Санглиера в море… – Капитан не понял, что именно удивило хозяев.
Вернее, не столько удивило, сколько поразило их в сердце, продемонстрировав тщету усилий. Продумать такой план, все рассчитать с единственной целью – вывести Командора из игры, – а он, оказывается, сам решил прекратить ее!
Но теперь‑то Санглиер вынужден вновь взяться за старое. То есть эффект получился обратным. Пусть остров подготовлен к встрече, как знать, вдруг лихой флибустьер найдет в обороне какую‑нибудь лазейку!
Если бы Командор утонул в море!
И сразу вдогонку лорд Эдуард поневоле подумал: а если утонуть довелось леди Мэри?
– Мы очень благодарны вам, капитан, за ценные сведения о том, что происходит в ближайших к Ямайке водах, – сэр Чарльз вежливо наклонил голову, намекая купцу, что пора и честь знать.
На этот раз намек был понят и принят.
Голландец откланялся. Оставшиеся вдвоем друзья посмотрели друг на друга, и тут лорд Эдуард вспылил. Всего в третий или четвертый раз за все годы, которые знал его сэр Чарльз.
– Черт побери! – чуть громче, чем допускали приличия, воскликнул лорд. – Если все на Санто‑Доминго говорили об отплытии Санглиера, для чего тогда было похищать его женщин? У Коршуна, похоже, остатки мозгов улетучились, после того как Командор подержал его в плену!
Сэр Чарльз вздохнул. Он прекрасно понимал гнев давнего компаньона. Но, будучи объективным, не мог не заметить:
– Распоряжался там Ягуар.
Из осторожности даже наедине толстяк не произнес подлинное имя флибустьера.
– А он какого черта! – это была последняя вспышка управителя колоний.
– Вы не догадываетесь, милорд?
Глаза сэра Чарльза были грустны. Ему было неудобно за леди Мэри. Все‑таки девочку он знал с младенческих лет и любил отцовской любовью.
– О чем я должен догадываться? – Лорд Эдуард вцепился в кубок с вином, да так и застыл, позабыв, для чего предназначен сей благородный напиток.
– Да так… – уточнять сэр Чарльз не стал.
По чуть нервному движению лорда он понял, что в тайну леди посвящены минимум два человека.
Хорошо хоть те, кто данную тайну не выдаст никому и никогда.
Репутация знатной леди должна быть безукоризненной.
Впрочем, джентльменов – тоже.

6
Флейшман. Ямайка

Плавание было обычным. Даже сказать о нем особенно нечего. Это про первое морское путешествие можно распинаться часами. Когда же все это становится будничной работой, то всевозможные мелочи, еще недавно потрясавшие и казавшиеся чем‑то из ряда вон выходящим, воспринимаются неизбежной рутиной.
Все, что можно считать новым для меня, – это Новый год. Первый, встреченный не за столом в хорошей компании, а на борту бригантины посреди моря. Да и то, некое подобие стола организовать удалось, что до компании, так такую стоило поискать среди любых морей и времен…
Все прочее было привычным, многократно испытанным и пережитым.
Менял направление и силу ветер. Долго пришлось идти в крутом бейдевинде. Скорость была небольшой. Команда порядком измучилась. Но часть пути ветер был почти попутным, и мы несколько отдохнули.
Шторм тоже довелось испытать. К счастью, не шторм, а штормик. Небольшой, ничем не напоминающий недавний ураган. Ничего страшного. Разве что досадно за задержку.
И был штиль. Целый день мы болтались на одном месте. Подобный каприз погоды еще хуже шторма. Паруса свисают никуда не годными тряпками. Море гладкое, словно стекло. Солнце парит с небес. Палуба раскалена. Не хватает ни питьевой воды, ни воздуха для дыхания. Главное же – ощущение собственной беспомощности, невозможность продолжить плавание. Сиди и жди, пока некто наверху решит ниспослать хотя бы легкий ветерок.
Но тот, в чьей власти погода, не торопился. Или просто больше прислушивался к молитвам других, просящих о безветрии, безмятежности и тишине. Его тоже можно понять. Сколько людей, столько мнений о том, что должно твориться сейчас на дворе.
Вольготно фантастам описывать в будущем погоду по заказу! Сразу возникает невольный вопрос: заказывать‑то будет кто? У кого язык лучше подвешен или денег побольше? Так сказать, расценки на текущий день, а еще лучше – аукцион. Три тысячи за дождь, кто больше? Что? Три с половиной за малую облачность? Раз! Два! Три! Принято!
Я бы заплатил из своего кармана больше, лишь бы не стоять посреди моря одиноким памятником парусному флоту. Но таможня закрыта, и некому дать на лапу. Придется ждать общей очереди.
Очередь же оказалась долгой, хорошо – не бесконечной. Как в полузабытые совковые, а еще лучше – в перестроечные времена.
Нас старательно выдерживали на одном месте день, вечер, практически всю ночь. Свист запрещен на всех кораблях, но тут матросы пробовали свистеть, высвистывая ветер. Когда не помогло – царапали мачту, посылали марсового наверх, дабы тот то пытался дуть, то стучал по обвисшему парусу поварешкой. Никакого толка. Только под утро воздух слабенько тронулся с места. Едва‑едва, не ветерком, а дуновением, скорее даже, легким дыханием всемогущего существа.
Весь день люди ходили полусонные. Нет, работы велись, только без спешки и напряжения. Как всегда, когда не торопят обстоятельства.
Но вот чуть шелохнулись паруса, дрогнул безжизненно висевший флаг, и корабль без сигнала пробудился от сковывавшей его полудремы. По палубе прошлепали босые матросские ноги. Еще минута – и послышалось слаженное пение, практически всегда сопровождающее работу с такелажем. Этакие варианты знаменитой русской «Дубинушки». Разумеется, не с таким мотивом и другими словами, но созданные с той же целью. Сплотить людей для совместной работы, придать им определенный ритм, дабы обойтись без надсмотрщиков и прочих дирижеров‑барабанщиков. Барабан ведь в армии тоже с конкретной целью появился, дабы бравы ребятушки шли в ногу, а не кто в лес, кто по дрова.
Бригантина медленно заскользила по темной воде. Какой ветерок, такая и скорость. Но мы были рады и этому.
Потихоньку зефир крепчал. Зарозовевший восток застал нас в уверенном движении к цели. Чуть покачивался корпус корабля, о чем‑то шептал ветер в снастях, раздавались бодрые голоса моряков, и не хватало только песни. Не нынешней, а из тех, которые так любил исполнять оставшийся на «Вепре» Женя.
Впрочем, она звучала у меня в душе. Знакомая с детства, навевающая определенный настрой. Не расслабляющая, как более поздняя попса, напротив, мобилизующая на битвы.

…Порою поневоле жалеешь о несовершенстве здешнего мореходства. В прежние, вернее, будущие времена я несколько свысока смотрел на прозаические суда, пришедшие на смену красавцам‑парусникам. Сейчас же был не против иметь в своем распоряжении какое‑нибудь корыто на дизельной, а то и на паровой тяге. Во сколько раз сократилось бы расстояние!
Да где же его взять! Мы, наверное, смогли бы изготовить примитивную паровую машину. Только первые пароходы доставляли командам больше хлопот, чем уже достигшие определенного совершенства парусные красавцы.
Твену было легко описывать прогресс на пустом месте. Бумага стерпит все. На самом деле одно тесно связано с другим, а любой механизм неизбежно проходит многолетнюю стадию доводки и совершенства. Знать, как и что действует, – это одно, а вот сделать…
Знаю о самодельных машинах и даже самолетах в мое прежнее время. Только помню и о имеющихся материалах, готовых двигателях и многом другом, чего сейчас нет и быть не может. Время еще не подошло. Не из чего и нечем делать сложные механизмы. Даже простейшие – и то проблема. Окажись на нашем месте какой‑нибудь Сайрес Смит, сомневаюсь, что реально он сумел бы сделать многое. Жизнь не роман, а через эпохи не прыгнешь.
Авиация появилась отнюдь не благодаря братьям Райт. За четверть века до этого ничего они сделать не смогли бы. А потом время настало. Не было бы Райтов, появились бы другие.
Мы же не Райты. И эпоха не та. Не располагающая к кардинальным техническим усовершенствованиям. Так, что‑то по мелочам сделать можно. В целом же приходится довольствоваться тем, что есть.
Привыкли. Человек привыкает ко всему. Если успевает привыкнуть. Мы успели. Повезло. А кому‑то – нет. Но так всегда бывает в жизни.
В итоге долгого пути мы потихоньку подошли к Ямайке. Подошли по‑воровски, ночью. Это уже от нашего времени, осторожность, возведенная в квадрат. Манера людей, которые редко что делают открыто, больше тайком да исподтишка.
Берег мы видели в отдалении, определились, опять отошли мористее и уже в кромешной (новолуние!) темноте подкрались к нему опять.
Как было решено заранее, отправиться на остров пришлось мне. Признаться, чувствовал я себя не очень хорошо. Ночью на шлюпке к невидимому берегу, рискуя налететь на риф, это не по спокойному пруду с барышней.
Но море тоже отнюдь не было бурным. Оно едва дышало. С едва слышным плеском погружались в воду весла. Чуть поскрипывали уключины. Впереди тихо и равномерно звучал прибой. С суши не доносилось ни лая собак, ни людских голосов.
До ближайшего жилища было не меньше мили. Собаки на таком расстоянии ничего не чуют, а люди в нынешние времена и в здешних местах по ночам спят.
Я поневоле вспомнил рассказ Командора о городе его детства. Портовый прибалтийский город в окружении песчаных пляжей. И каждый вечер пограничники проводили по песку контрольную полосу. Не то для того, чтобы в страну не забрались чужие диверсанты и шпионы, не то для того, чтобы из нее не выбрались свои диссиденты и просто недовольные граждане. А то, что им еще было плыть и плыть до границы территориальных вод, никого особенно не волновало.
Если бы местные прибегали к подобной форме защиты, о высадке не могло быть речи. К счастью, до понятия границ, которые обязательно должны быть на большом висячем замке, здесь еще никто не додумался.
Максимум, если наши предположения о засаде были справедливы, берег мог патрулироваться конными разъездами. Да и то исключительно в дневное время суток. О ночной полноправной службе местные, на наше счастье, понятия не имели. Да и сил на островах у всех крайне мало. Где уж тут перекрыть все подходы?
Время терять не годилось. Малолюдье способствовало тому, что большинство людей (про рабов не говорю) знали друг друга. Разумеется, тех людей, которые жили в местных городках.
Шлюпка ткнулась в песок, прерывая мои размышления.
Теперь начиналась моя сольная партия. Еще перед высадкой Костя Сорокин предлагал мне взять в помощь пару матросов. Как будто что‑то можно сделать в данной ситуации числом! Я же не воевать пришел. Одному как‑то незаметнее.
Но это в теории. Когда шлюпка отошла, почти мгновенно скрываясь во мраке, я почувствовал себя таким одиноким, каким, наверное, не чувствовал на всем протяжении нашей одиссеи. Разве что в самом ее начале. Тогда мы с Леной вдвоем блуждали по превратившемуся в ловушку острову и не знали, выберемся ли живыми из этой переделки.
С момента же присоединения к группе Кабанова я постоянно ощущал рядом чье‑нибудь дружеское плечо. Ну, ладно, не всегда дружеское, так приятельское. Мы ведь все со временем превратились в невольных приятелей, объединенных более‑менее общим прошлым и нынешней судьбой.
Почти все. Или все, кто дожил до сегодняшнего дня.
В памяти всплыло перекошенное лицо Грифа, а спину словно вновь обожгло кнутом. Как ни старайся забыть, порой все равно накатывает такое, что хоть волком вой.
Да и наше кажущееся благополучие отнюдь не означает, что этот век стал для нас своим. Как и мы не стали полностью своими для этого века.
Лишнее доказательство тому – мое нынешнее настроение. До тех пор пока мы находились на ставшем временным пристанищем Гаити, я чувствовал себя более‑менее сносно. Здесь же, на враждебной Ямайке, душа поневоле просилась в пятки. Ощущение было как у горожанина, внезапно очутившегося посреди дремучего ночного леса. Каждый куст таит угрозу. В тени деревьев прячется кто‑то таинственный и зловещий. Идешь, не зная, с какой стороны ждать беды.
А ведь мы прожили здесь больше полутора лет!
В темноте мне не сразу удалось найти знакомую дорогу к усадьбе. Скорее, даже не дорогу, намек на нее. Идти по ней при ночном освещении было трудновато. Приходилось непрерывно следить, чтобы не сбиться. Да уж лучше так…
Поверх камзола на мне был плащ. Не потому, что ночи стояли холодные. Реально местные жители напяливали на себя гораздо больше, чем требовала погода. Зато под плащом можно было надежнее укрыть от случайного взгляда пистолеты.
Никогда раньше не любил оружия. Сейчас же до того привык к нему, что без него чувствовал себя словно голым. Когда у каждого жителя при себе нож, сабля или шпага, в зависимости от общественного положения человека, то поневоле хочется иметь что‑либо смертоносное.
Один из итогов наших скитаний – все мы теперь более‑менее сносно владели клинком и пистолетом. А уж пустить носимый арсенал в ход стало привычным, как, скажем, выкурить трубочку после чашки кофе.
И никаких кровавых мальчиков по ночам. Лишь вначале еще приходили кошмары. Сейчас чужие жизни, прерванные в одночасье своей рукой, были такой никчемной мелочью, что не стоило и вспоминать. Как раньше не вспоминали прихлопнутую муху.
Вдуматься – до чего мы опустились! Никогда бы раньше не поверил, что смогу проткнуть человека насквозь, словно букашку. Ни раскаяния от содеянного, ничего. Ведь убиенный поступил бы точно так же и тоже не испытал бы в результате никаких мук совести. Разве что минутное удовлетворение от содеянного.
Боюсь, доведись нам вернуться в родной двадцать первый век, и мы уже не смогли бы вписаться в него полностью. Таким, как мы, там только одно место – за решеткой. На страх прочим заключенным и охране. Эти привычки уже не переделать…
Было небольшое ощущение потерянности да чуточку страшновато без спутников рядом. Не так, чтобы очень, в общем, терпимо. Вначале показалось, будет намного хуже. Потом понемногу притерпелся. Раз мы притерпелись к чужому времени и нравам, то уж к ночной дороге…
Хищники здесь не водились, разве что двуногие, однако последние предпочитали вести дневной образ жизни. Говоря проще, несмотря на мелкие страхи, добрался я благополучно.
Единственное – едва не взбрыкнул сторож. Не сразу узнал, каналья. Пришлось рявкнуть на него в лучших флибустьерских традициях. Хоть обошлось без выхватывания пистолета.
– Прошу простить, ваша милость. В темноте не разглядел. Тут все ждут появления Санглиера, вот и приходится быть настороже, – сразу залебезил охранник.
– Ладно, прощаю, – сменил я гнев на милость. – Тут экипаж сломался, пришлось пешком переть, а еще твои фортели…
Про экипаж я сказал с умыслом, дабы с ходу пресечь ненужные вопросы.
– И далеко? Может, людей послать? – деланно забеспокоился сторож.
– Не надо. Рассветет – сами управятся, – барски отмахнулся я. – Лучше хозяина разбуди. Не торчать же мне на пороге!
Минут через десять я уже сидел с владельцем «фазенды» эсквайром Робинсоном. Эсквайр выглядел заспанным, несколько недовольным. Недовольство хозяина имело временный характер. И связано было единственно с поздним, вернее, чересчур ранним часом моего появления.
Эсквайр Робинсон уже получил от нас столько денег за мелкие услуги, что иной причины для недовольства у него быть не могло.
– Кофе?
– Не откажусь.
Мы терпеливо подождали, пока слуга, такой же заспанный, как хозяин, не внесет две чашки ароматного напитка.
Пока длилось молчаливое ожидание, Робинсон окончательно пришел в себя и теперь выглядел как подобает англичанину. Бесстрастно и деловито. От недовольства же, как и следовало предполагать, не осталось даже следа.
– Чем обязан столь… – эсквайр чуть замялся, пытаясь определить, является ли мой визит слишком поздним или слишком ранним.
– Исключительно по делу, – не стал дожидаться я.
Ну, не родился я британцем. Что поделать?
– Нас интересует «Дикая кошка», – уточнил я.
– Я вам уже передавал все, что знаю. Но… – Робинсон немного помялся. – Сколько помню, вы предупредили, будто скоро уходите в метрополию. А сейчас весь остров только и говорит об ожидаемом налете Санглиера.
Значит, все же ожидаемом… Впрочем, сторож говорил о том же.
– Сильно ждут? – как можно небрежнее поинтересовался я.
– Как сказать? Стянули в Кингстон целую эскадру. Из жителей организовали ополчение. Город охраняется со всех сторон. Даже берег на большом протяжении патрулируется днем конными жителями.
Все, как предполагалось. Хорошо, что подобный вариант событий был предусмотрен, и моя высадка состоялась ночью.
Другим выводом из сказанного было то, что в похищении замешан не только Ягуар, но и губернатор. Вряд ли подобные меры приняты для защиты одного пирата, вне зависимости от его титула и подлинного положения в свете. Нет, раз нас здесь так ждут, то это лишь потому, что лорд Эдуард и Чарли поддержали план флибустьера, если не сами выдвинули его.
Робинсон смотрел на меня выжидающе, пытаясь по выражению лица определить, насколько правдивы слухи.
– Интересно… – протянул я. Надеюсь, мое лицо осталось бесстрастным в лучших местных традициях. – А почему Санглиер должен напасть? Что‑нибудь про это говорят?
Робинсон развел руками и только потом пояснил:
– Ничего.
Вот уже тайну научились блюсти, сукины дети. Но скажи кому‑нибудь из жителей о подлинной причине напасти, еще непонятно, поддержат ли островитяне свое руководство или демонстративно умоют руки. Все же на дворе семнадцатый век, и спецоперации по захвату заложников в общественном сознании не котируются. А до выкупа, который руководство собирается стрясти с Командора, никому дела нет. Все равно делиться с населением никто не станет.
– «Кошка» в порту? – осведомился я.
Собственно, это был второй, а по важности – первый вопрос, из‑за которого я оказался здесь.
– Уже давно не было. Если не пришла в последние два дня…
– Нам надо знать точно.
За все время беседы ни Робинсон, ни я не помянули Командора в качестве знакомого. У стен тоже бывают уши. Истина настолько банальная во всех веках и во всех странах, что не хочется даже говорить.
– У меня как раз с утра дела в городе. Заодно посмотрю, не вернулся ли фрегат, – эсквайр позволил себе некое подобие улыбки.
Я положил перед ним толстый кошелек с монетами, а потом неожиданно для себя сказал:
– Я поеду с вами.
– Не надо, – твердо, словно Кислярский в небезызвестной книге, произнес Робинсон.
В ответ на мой взгляд эсквайру пришлось пояснить причину бесповоротного отказа.
– У въездов в Кингстон выставлены заставы. Они задерживают не только подозрительных, но и всех не знакомых им лиц. Сам город тоже патрулируется. Власти вбили себе в голову, будто кто‑то из местных снабжает Санглиера информацией.
На лице эсквайра, пока он просвещал меня, не возникло и тени улыбки.
Обычные в мои далекие грядущие времена меры сейчас казались чем‑то экстраординарным. В Эдуарде или в Чарльзе явно пропадал крупный организатор, пытливым взором всматривающийся в глубь веков.
– Вы надолго в гости? – с подтекстом спросил Робинсон.
– Примерно на сутки. – Шлюпка за мной должна была прийти следующей ночью, если позволит погода. В случае же шторма или каких неурядиц возвращение откладывалось на несколько дней.
– Тогда оставайтесь в доме. Отдыхайте, пока я съезжу по делам, – словно само собой разумеющееся предложил эсквайр. – А ближе к вечеру вернусь, и мы обязательно поговорим.
– У меня бричка неподалеку сломалась. – Показалось, что за дверью скрипнула половица, и я решил подстраховаться с легендой. – Вы тогда скажите кучеру, чтобы как починит, ехал домой. А я погощу у вас, вечерком же, надеюсь, прогуляемся вместе.
– Обязательно. – Робинсон оценил мой маневр, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.
Половица по ту сторону дверей скрипнула опять, но так, будто кто‑то удалялся восвояси.
Эсквайр едва заметно подмигнул. Неужели ожидал этого?
Захотелось вытащить пистолет и посмотреть, кто там такой шустрый, но разве в чужой монастырь ходят со своим уставом? Вдруг уважаемого хозяина устраивает известный соглядатай, коль на его месте может оказаться неизвестный?
Обстановочка…

7
Леди Мэри. После урагана

Все в мире относительно. «Дикой кошке» повезло значительно меньше, чем «Вепрю», «Лани» и многим другим кораблям и судам, попавшим в ураган. И, одновременно, значительно больше, чем многим другим, навечно сгинувшим в капризной морской стихии. Другими словами, она не утонула, хотя была близка к этому. Но – тут уже сказалось невезение – потеряла все мачты.
Теперь фрегат дрейфовал по воле ветра и волн. Выглянувшее солнце весело играло на морской глади. Посреди бескрайней водной пустыни виднелся одинокий корабль. Странный у него был вид. Корпус как корпус. Навес гальюна под уцелевшим (только самый конец обломан) бушпритом, два ряда закрытых пушечных портов вдоль бортов, кормовая настройка, вздымающаяся над прочей палубой. Вроде привычная картина. Только вместо мачт сиротливо и неприкаянно торчали три жалких обрубка. Ни один из них не доходил даже до того места, где должен размещаться нижний рей. Матросы кое‑как пытались смастерить нечто, куда можно натянуть паруса, однако высота обрубков была настолько мала, что в любом случае ни о каком настоящем управлении речь даже не шла. Разве что в самом примитивном виде. Не столько куда‑нибудь добраться, сколько суметь хотя бы отвернуть от опасности в виде скалы или рифа. Если таковые окажутся на пути.
Том работал вместе со всеми. Так и не просохшая после штормового аврала одежда неприятно липла к телу. Но это полбеды. Теплое даже поутру солнце обещало быстро высушить и полотняную рубаху, и такие же штаны. Гораздо хуже, что промок кисет с табаком. И не было времени, чтобы высушить курево.
Попробуй отвлекись! Попадет от своих же товарищей, а если заметит боцман или кто из офицеров, не говоря о самом Коршуне или Ягуаре, беды не оберешься. Хорошо, коли дело закончится добротной зуботычиной или ударом линьком. За отлынивание от работы полагаются как минимум кошки, но вполне можно испытать и протягивание под килем, а то вообще взмыть к небесам в пеньковом галстуке. Мир устроен до обидного просто. Награды не дождешься, хоть тресни, а наказание получить – всегда пожалуйста.
На палубе привычно орал, поминая всех чертей, боцман Джордж. Пожилой, однако по‑прежнему здоровый, с пудовыми кулаками. Старый моряк, помнивший еще времена Моргана, а теперь после перерыва вновь вышедший в море.
То и дело объявлялся кто‑нибудь из офицеров. Заросший бородой едва не от глаз штурман Анри, из тех, кто ходил с Коршуном, еще один бывший французский флибустьер, которого почему‑то предпочитали звать по фамилии Пуснель, и трое британцев. Звероватого вида Артур, совсем молоденький помощник штурмана Крис и канонир Роб, еще недавно служивший в регулярном флоте. В общем‑то, довольно разные люди, хотя вели себя одинаково. Бросали несколько злых слов, грозили карами, не столько небесными, сколько конкретными, немедленными, а Артур в придачу показывал кулак, величиной с полголовы.
Оно понятно. Господа с юта всегда вели себя высокомерно. Считали, что осчастливливают простых моряков уже самим фактом обращения к ним. А чтобы парни с бака не умерли от невиданного счастья, сводили обращения к набору брани и угроз.
Если уж совсем честно, то Пуснель был попроще и попонятнее, все‑таки начинал когда‑то юнгой, а в офицеры вышел недавно. Нет, ругался он не меньше остальных, только от своего, пусть и бывшего, собрата переносить фразочки было легче.
И уж вдвойне обидно выслушивать Криса. В море без году неделя, а туда же – корчит из себя бывалого моряка и на парней смотрит, словно перед ним не просоленные всеми штормами матросы. Так, портовская шваль, не умеющая отличить киля от клотика.
Курить Тому хотелось нестерпимо. Трудился, а сам воображал, с каким наслаждением сейчас бы сунул в рот мундштук трубки и сделал жадную затяжку.
Трубка была с собой. Затяжку сделать было невозможно. Не горит мокрый табачок, и точка.
– Покурить бы, – не выдержал Том, обращаясь к своему приятелю Сэму.
– Да. Неплохо было бы, – кивнул Сэм и вздохнул так, будто втягивал в себя желанный дым.
– Может, у тебя табачок при себе? – Том перевел вопрос в деловую плоскость.
– Да. Табак при себе. Только мокрый, – Сэм досадливо сплюнул. Ветерок едва не отнес плевок на его же штаны.
Обрадовавшийся при первых словах, Том быстро помрачнел при последних.
– Вот и у меня промок, – поведал он.
Хотел добавить, что неплохо бы разложить и просушить драгоценное зелье, но тут рядом возник Артур, и разговоры пришлось спешно прекратить.
Офицер остановился чуть в отдалении, окинул обоих парней ледяным взглядом. Стек методично похлопывал о ботфорт. Мол, нечего отвлекаться от дела. Работать надо.
«Вот ведь черт!» – досадливо подумал Том. Вслух он ничего говорить, разумеется, не стал.

На квартердеке Коршун не вынимал изо рта короткую трубку. Его грызла злость. На моряков, которые до сих пор возятся с починкой, на ураган, на судьбу. Даже на Ягуара, втянувшего всех в откровенную авантюру.
Милан никак не мог забыть предыдущее столкновение с Командором. Нет, отомстить хотелось. До ломоты в скулах хотелось. Но отомстить так, чтобы при этом не подставиться ненароком самому. А тут… Санглиер наверняка вычислил виновных. И если Ягуар для всех остался загадкой, пустым именем, то уж Коршуна кто‑нибудь узнал наверняка. Немудрено узнать достаточно популярную в Архипелаге личность!
Вначале бывалому капитану было просто некуда деться. Петля здесь, петля там, никакой разницы. Оставалось следовать предложению сэра Чарльза в надежде, что толстяк сдержит слово и потом отпустит на все четыре стороны.
Новый план чем‑то понравился Милану. Дело было не в бабах Командора. В выкуп не верилось. Уж кто‑кто, а Санглиер найдет другой выход и отплатит похитителям вдвое большей монетой. Но вот сундуки с добычей…
Даже по скромным прикидкам золота и драгоценностей у Командора было столько, что вполне должно хватить на безбедное существование в любой стране Европы. Переменить фамилию, обосноваться в местах, где ничего не знают о предыдущих проделках, – разве не достойный выход из ситуации?
В составе команды фрегата было не больше трети тех, кто ходил с Коршуном на «Магдалене». Вроде немного. С другой стороны, перевес не настолько важен. Главное – правильно подловить момент и нанести удар тогда, когда его не ждут. Решительно, без колебаний, не оставляя свидетелей, которые могут донести британским покровителям, куда подевался тщательно снаряженный фрегат. Мало ли кораблей безвестно исчезает в морских просторах? Заодно навеки перестанет маячить засвеченное имя. Кто сумеет догадаться, что бывший капитан и нынешний помощник на самом деле уцелел?
Но разве пришла в голову мысль об очередном коварстве Командора? Его слуга уверял, будто богатства аккуратно сложены в сундуках. Бери – и владей. Вместо этого вышел пшик.
Вновь вспыхнула злость на Пьера. Быть слугой и не знать, где хозяин держит свои сокровища! Ни принять, ни понять подобное разгильдяйство Коршун не мог.
Так хорошо было задумано и накрылось из‑за одного дурака!
– Боцман! – рык бывшего капитана пролетел над палубой.
Джорджа уговорили принять данную должность лично лорд Эдуард и сэр Чарльз. Более того, они особенно наказывали подчиняться только леди Мэри, иначе говоря, Ягуару (боцман был посвящен в тайну). В самом же крайнем случае – охранять дочь благородного лорда.
Джордж был польщен доверием таких важных особ и готов был сделать все, чтобы оправдать его. Только в повседневной жизни кораблем, по понятным причинам, руководил Милан.
– Слушаю, – боцман подошел, исполненный достоинства.
– Слугу Командора привлечь к работам. На общем основании. Нам пассажиры не нужны, – категорично распорядился Коршун.
С последним утверждением Джордж был согласен, хотя и с одной оговоркой. Подобные работники на корабле тоже не требуются. Толку от них…
– Его учить и учить, – буркнул боцман.
– Вот и учи. Как положено.
По губам боцмана скользнула усмешка. Учебные методы на судах отличались разнообразием, но все сводились к одному. Плеткой ли, кулаком, или чем другим заставить новичка работать сутками. А что некоторые не выдерживали учебы и помирали, так слабакам в море не место. Как и вообще под солнцем.
– Это можно. – Лудицкий боцману не нравился. Тем более что, не зная планов Коршуна, Джордж тоже скорбел о содержимом сундуков.
Что ж. Каждому свое. Кому‑то приходится и матросской доли отведать.
В отличие от своих помощников, после успокоения моря леди Мэри на палубе почти не появлялась. Не потому, что те гораздо лучше ее разбирались в текущих работах. Руководителю совсем ни к чему разбираться во всех тонкостях, когда можно просто дать указания, а потом следить, не отлынивает ли кто из них от исполнения. Хозяйский глаз зорок.
Не было ей дела и до уплывших неведомо куда сокровищах Командора. Зачем они? Есть, нет, разве в этом счастье?
Девушка вообще мало думала о положении корабля. Мир казался ей мрачным, свет солнца – противным, и было все равно, плывет куда‑либо фрегат или стоит на месте. Да и вообще, как‑то в голову не приходило, что она находится посреди моря, и удастся ли достичь суши – вопрос еще тот.
Леди просто было плохо. Не от качки. Она не страдала от морской болезни. И не от бедственности положения. Беда была на душе, и по сравнению с ней прочие проблемы казались чем‑то пустяковым, не заслуживающим внимания.
Ни сил, ни мыслей не было. Только перемешанная с отчаянием тоска, от которой хоть волком вой, хоть на стены бросайся.
Похожее бывает от предательства очень близкого и дорогого человека. Когда ничего подобного от него не ждешь, веришь без оглядки, в итоге же вера оказывается построенной на песке, и рушащийся храм погребает под собой все святые чувства.
Прошлое вызывает боль, будущее куда‑то пропадает, в настоящем нет ничего, кроме сплошного застящего глаза мрака. А уж солнце светит или моросит скучный дождь – не имеет никакого значения.
В ревущем урагане было легче. Тогда ни о чем не думалось. Чувства же притупились настолько, что даже боль куда‑то ушла. Нет, не ушла, затаилась в глубине, чтобы в покое вдруг всплыть и предательски наброситься на бедную душу.
Перед глазами маячил дощатый потолок. Вернее, то место, где от сучка протянулась в сторону кривоватая трещина. Чуть дальше она расходилась на три уже не таких глубоких и длинных, тоже изогнутых, напоминающих что‑то. Что?
Порою трещину застилала влажная пелена. Словно дождевая влага попадала на глаза, мешала видеть, и надо было бы осушить эту влагу, придать зрению прежнюю остроту. Только не было сил на какое‑нибудь действие, да и сколько можно смотреть?
Пару раз леди Мэри незаметно проваливалась в сон, как проваливаются в беспамятство. Снилось ли что‑нибудь, нет, но ничего не вспоминалось. Лишь следовал толчок, и глаза вновь открывались сами собой. И та же тоска не оставляла по ту сторону яви, как никуда не уходила по эту.
Изредка кто‑то пытался робко стучаться в дверь. Не получал ответа, уходил. Может, хотел что‑нибудь? Не все ли равно?
И продолжало куда‑то нести фрегат. Не так, как в предыдущие дни, когда волны и ветер волокли его в неведомые, скрытые водяными валами, дали. Нет. Гораздо спокойнее. Медленно, плавно к неким заранее намеченным судьбой берегам.
Какая теперь разница?

8
Кабанов. Поиски

Успех в любом деле минимум на три четверти зависит от подготовки к нему. На этот раз я упустил из виду это правило. Мы так спешили догнать похитителей, что вышли в море с ходу, наскоро покидав в трюмы первое попавшееся.
В этом была своя логика. Расстояние от Гаити до Ямайки не так велико. «Кошка» уже имела неплохую фору. Стоило промедлить, и она укрылась бы в порту, где освободить женщин было бы намного труднее. Поневоле пришлось махнуть рукой на тщательное снаряжение кораблей. Главное – это быстрота. Успеть выйти, успеть проделать переход, успеть перехватить вражеский фрегат, пока он не вошел в бухту…
И вот теперь мы расплачивались за легкомыслие.
Запасы продуктов были малы. Сверх того, часть солонины, наскоро купленной у кого попало, лишь бы продали быстрее, оказалась тухлой. Тухлой настолько, что пришлось выкинуть ее за борт. Лучше помереть голодной смертью, чем отравиться гнилью.
Вина целиком и полностью лежала на мне. Я устранился от всех хлопот, словно из командора небольшой эскадры превратился в заурядного пассажира. Глупо пытаться найти оправдание в переживаниях по поводу случившегося.
Да, я был в трансе от похищения, почти ничего не соображал. Но это не оправдание, а обвинение. Не соображаешь – сиди дома, пока не придешь в себя. Выводить людей в поход в таком состоянии – уже преступление.
Насколько понимаю, остальные мои офицеры проявили себя не намного лучше. Только нет в том их вины. Они хотели мне помочь и уже потому спешили с подготовкой, как только могли.
Корабли выскочили из бухты через несколько часов после того, как мы узнали о происшедшем. Своего рода рекорд в нынешние времена. Да и не только в нынешние, если учесть, что сборы начались почти с нуля. Даже боеприпасов было не так много. Удалось забрать все неизрасходованные «зажигалки», прочее же погрузили, сколько смогли. Правильнее – сколько успели.
Но пороха до сих пор мы почти не тратили. А вот продукты…
Часть запасов пришлось передать на уходившую «Лань». Как следствие, сами мы остались на голодном пайке. Я даже стал беспокоиться: не случится ли в команде бунт? Люди вышли в море добровольно, никто их не тянул. Мой авторитет был по‑прежнему высок. Но всем известно, что пустой желудок – одна из главных причин любой революции.
Как ни странно, ропота пока не было. Матросы стоически переносили лишения. Несмотря на то что голод подступал к нам уже вплотную.
Мы, я имею в виду наш комсостав, себя, Валеру, Гришу, Жан‑Жака, сидели в моей каюте. Старались чинно и медленно, не демонстрируя голода, поглощать обед. То, что ныне называлось у нас обедом. В тюрьмах преступников кормят намного лучше. А тут жалкая похлебка со следами солонины да по паре черствых, в пору зубы обломать, сухарей.
– Придется прервать поиски. – Я понял, что никто, кроме меня, этого не произнесет. – Надо дойти хоть до какой‑нибудь земли и пополнить запасы.
В начале моей фразы помощники посмотрели на меня недоуменно, зато окончание поставило все на свои места.
– Ближе всего Тобаго, – деловито сообщил Валера.
Он все‑таки слегка успел оправиться от раны и даже понемногу ходил. Хоть и с трудом, опираясь на трость.
– Англичане? – Григорий хищно улыбнулся.
– Какие англичане? Владения испанской короны, – поправил его Гранье.
Все мы с некоторым удивлением посмотрели на нашего канонира. Он исходил здешние воды вдоль и поперек, и не было никаких оснований сомневаться в его знаниях. Но у меня, например, твердо засело в памяти, что язык Тринидада и Тобаго – английский.
Или я что‑то перепутал?
Тут же на ум пришло другое объяснение. Мало ли Британия оттяпала земель у других государств? Вполне может быть, что смена власти произойдет позднее. Когда‑то в Испании не заходило солнце, позднее то же самое стали говорить про Англию. Государства растут, потом начинают стареть, и всевозможные соседи по шарику потихоньку растаскивают нажитое достояние.
– Испанцы так испанцы. Какая нам разница? – примиряюще сказал я.
Разницы действительно не было никакой. Нам требовалось продовольствие, а у кого мы его сумеем достать, особой роли не играло. Хоть у папуасов, обитай последние где‑нибудь неподалеку.
– Валера, рассчитай курс. Когда доешь, конечно.
Доедать было нечего. Валера отложил свой последний сухарь. Двойной закалки, твердый как камень, он был явно не по силам еще не поправившемуся после ранения штурману.
– Тут идти‑то, ядрен батон, миль тридцать. С таким ветром к вечеру будем на месте.
– Все равно прикинь, – не столько приказал, сколько попросил я.
Тридцать миль – небольшое расстояние, однако стоит отклониться и можно проплыть мимо. Как знаменитый Магеллан, умудрившийся обойти стороной практически все острова в Тихом океане. Едва ли не кроме того, на котором оборвалась его жизнь.
Узнав о перемене, матросы сразу оживились. Надо поголодать как следует, и тогда никакие препятствия на пути к продовольствию не покажутся великими.
Здесь же и препятствий не было. Ветер дул в общем‑то благоприятный, как раз не сильный, но и не слабый. Фрегат выдавал не меньше семи узлов, что для парусного корабля вполне прилично.
Без особых происшествий мы и впрямь достигли острова еще до темноты. Вначале на горизонте возникла темная полоса, потом она приблизилась, и уже невооруженным глазом можно было понять, что перед нами суша.
Зоркий Гранье долго вглядывался в надвигающиеся берега.
– В десятке миль к югу должно быть большое поселение, – наконец изрек Жан‑Жак.
Бывший соратник Граммона не раз и не два обошел весь архипелаг. К тому же он обладал цепкой памятью и мог указать едва ли не все места, в которых довелось побывать. Зачастую с указаниями, как лучше подойти к цели.
– Берегом дойдем? – немедленно спросил Ширяев.
Смысл вопроса был прост. Увидев парус, жители могут успеть угнать скот, запрятаться сами, и ищи их потом в здешних чащобах!
– Трудно будет, – пожал плечами Жан‑Жак.
– Дойдем, – уверенно хмыкнул Григорий.
Словно не он спрашивал за секунду до того, возможно ли это?
Хорошо хоть не добавил о русском солдате, который, как известно, везде пройдет.
Но это известно нам. Для всех остальных никаких русских солдат нет. Их на самом деле еще нет. Почти нет. Потешные полки молодого Петра да пара – иноземного строя. А так все войска – стрельцы, казаки и конное дворянское ополчение.
Флибустьеры по подготовке стоили любого войска. Вынужденные добывать себе средства к существованию пистолетом и саблей, неприхотливые в походах, привыкшие действовать на море и на суше, они чем‑то напоминают наших казаков. Разумеется, до того, как последние превратились в регулярное войско.
– Дойдем, – согласился я.
Перед тем как пала тьма, десантная партия успела высадиться на берег. Приятно после шаткой корабельной палубы постоять на твердой земле. Только земля какое‑то время качается под ногами, словно и она – гигантский корабль в безбрежном мировом океане. Адаптация…
Я дал людям отдохнуть половину ночи. Костров мы не разводили, чтобы не заметил ненароком кто‑нибудь из местных жителей. Да и все равно готовить было практически нечего. Того, что оставалось на «Вепре», хватить надолго не могло. Лучше поберечь жалкие крохи на тот случай, если мы по каким‑нибудь причинам не сможем пополнить запасы.
Охотой в нашем положении заняться было нельзя. Ночь выдалась неожиданно‑пасмурная. Но дело было не только в темноте. Выстрелы могут легко переполошить всю округу. Поэтому пришлось лечь спать натощак. Мы выставили во все стороны караулы и улеглись под открытым небом.
После полуночи десантный отряд тронулся в путь. Моим помощником в сухопутном походе выступал Ширяев.
Где‑то в это же время на юг направился «Вепрь» под командованием Ярцева и Гранье. Штурман и канонир должны были подвести корабль к поселению перед рассветом, примерно к тому времени, когда туда же подойдем и мы.
Маневр довольно стандартен для нас. Корабль парализует волю к сопротивлению, а десант не дает возможности бежать.
Однако овраги… Те самые, которые на бумаге выглядят гладко, зато пройти по ним…
Бумаги с планом у нас никакой не было, а фигуральных оврагов попалось сколько угодно. В смысле, не только оврагов, но и густые заросли, через которые пришлось продираться в темноте, не подсвеченной даже светом звезд.
Чувство направления беззвездной ночью в густом чужом лесу – полная чушь. Хотя бы потому, что нет ни малейшей возможности двигаться прямо. Постоянно налетаешь на деревья, а то вдруг чувствуешь, что проваливаешься в яму. Этакий слепец, внезапно попавший в дремучие джунгли.
Короче, рассвет нас застал, когда мы были достаточно далеки от цели. Как назло, облака сразу исчезли, и на небе засияло солнце. Теперь стало возможным понять, куда идти. Только время…
Путь привел нас на небольшую горку. Внизу и в стороне, насколько хватало глаз, распростерлось море. На его покрытой легкими волнами лазури был отчетливо виден «Вепрь». Фрегат уверенно шел к небольшой бухте, возле которой расположился поселок. В этой бухте уже стояли два небольших купеческих судна. На одном из них команда лихорадочно готовилась к выходу, от второго, напротив, торопливо отваливали шлюпки. Матросы в них так усиленно налегали на весла, словно участвовали в соревнованиях на какой‑нибудь крутой кубок.
Но и первый купец уйти никак не успевал. «Вепрь» подходил, отрезая ему путь. Тут надо было или поставить ва‑банк, рискнуть прорваться перед самым носом фрегата, или сдаваться в расчете на милость победителя.
Моряки предпочли сдаться. Духа у них явно не хватило. Или они не верили в свой корабль.
Не важно. Поселок не был укреплен, и заботиться о «Вепре» не было ни малейшей необходимости.
Перед нашими глазами разыгрывалось гораздо более серьезное безобразие. С другой стороны от нас в бинокль можно было разглядеть угоняемое стадо. Точнее, его задние ряды, если у стада могут быть таковые. Но не говорить же хвост! Хвосты у быков, разумеется, были. Невидимые на таком большом расстоянии да при поднятой пыли.
Большинство же животных уже втянулось в лес. Очевидно, там было проложено подобие дороги.
Ближе к нам по другой дороге удирали люди. Впереди пронесся небольшой отряд верховых. За ними длинной лентой неслись, ехали и кое‑как ползли бесчисленные экипажи с наскоро нагруженной поклажей и просто с людьми. И завершал процессию крохотный отряд вооруженных мужчин. Скорее всего, самых отчаянных. А может, жадных, решивших прикрыть увоз добра.
– Григорий! Бери людей и за стадом!
Ширяев машинально козырнул (жест практически неведомый в здешних местах), забрал часть флибустьеров и бегом припустил с горы. Вряд ли им угрожала большая опасность от парнокопытных. Единственное, что путь получался далек.
Я наметил направление и повел остальную часть людей наперерез удиравшим жителям.
У них было преимущество – дорога. Зато петляла она так, что удлиняла любое расстояние раза в три. Мы же двигались напрямик, под уклон, однако местами был настолько густой подлесок, что хоть об огнемете мечтай.
Мы продирались, как звери. Где удавалось – бежали, большей частью ломились напролом.
Нас, конечно же, услышали. Немудрено. Толпой через лес да спеша – тут поневоле натворишь шума. Выводы были сделаны сразу, и сделаны не умом, а страхом. Как всегда, люди разделились на три группы.
Часть жителей сразу бросилась наутек. Все преимущества здесь были у конных. Среди них большей частью были те, кто сразу бросил свое имущество, норовя ускользнуть налегке, спасти бы жизнь. Сейчас им осталось лишь нахлестывать коней, торопясь как можно быстрее уйти из‑под удара.
Тем, кто удирал на экипажах, пришлось труднее. Немедленно возник затор из нескольких сцепившихся между собой повозок. Дорога, и без того неширокая, оказалась наглухо перекрыта. Пришлось спасаться на своих двоих. Кто‑то бросился вперед мимо получившейся баррикады. Кто‑то – в чащобу леса в противоположную нам сторону.
Другая часть людей элементарно впала в ступор. Появление грозных флибустьеров лишило их последних сил, эти жители остались на месте, решив про себя: будь, что будет. А то и без всякого решения, безвольно застыв без движения.
Наконец, третья часть, самая отчаянная, приготовилась к сопротивлению. Их было совсем мало, единицы из общей толпы, однако к ним на помощь бегом спешили до сих пор прикрывавшие тыл добровольцы.
Они успели чуть раньше. Мы едва выскочили на дорогу, как нас встретил нестройный залп из мушкетов. Краем глаза я заметил, как кто‑то из моих людей споткнулся и повалился на землю.
Второй залп никто дать не успел.
Не будь стрельбы, наверняка все обошлось тихо‑мирно. У нас не было цели преподносить жителям кровавый урок. Только забрать какое‑то количество продовольствия да, может, что‑то из денег. И только.
Несколько жертв с нашей стороны сразу изменили ситуацию. Кровь возбуждает, заставляет принимать ответные меры, а гибель и раны друзей мгновенно взывают к мести.
Я налетел на одного из стрелков. Он успел отбросить ставший бесполезным мушкет и выхватил шпагу. Не только выхватил, даже парировал мой удар. Один. Вторым я проткнул его насквозь.
Схватки не получилось. Только бойня. Немногочисленные защитники были сметены первым натиском. Те из стрелков, кого не убили сразу, припустились в лес. И, как всегда, дальнейшее происходило по инерции.
Кто‑то в горячке зацепил сталью одного из сдающихся, другому показалось, будто все местные заодно, и уже неслась погоня за беглецами…
Управлять потасовкой практически невозможно. Я сорвал голос, носясь вдоль дороги и пытаясь навести хоть подобие порядка. Трудно пролить первую кровь. В дальнейшем она хлещет потоком.
Пока я остановил ребят, часть ни в чем не повинных жителей присоединилась к своим незадачливым защитникам. С полсотни тел разлеглось вдоль дороги. К ним надо было добавить тех, кого догнали в лесу…
Со стороны моря тяжело громыхнули орудия. Никакой необходимости в стрельбе не было. Так, для острастки, не столько по оставленным домам, сколько куда‑то в пространство.
И хуже всего пришлось группе Ширяева. Не в том, что она понесла потери. Нет, просто идти им пришлось значительно дальше всех да потом частично заставлять пастухов, а частично и самим гнать стадо назад, к поселку.
Взятое в бою считается своим. Обоз был разграблен подчистую, и тут же следом наступила очередь поселка.
Остановить грабеж я даже не пытался. Хорошо хоть, удалось прекратить резню. Что до поиска запрятанных сокровищ и прочего добра, моя власть над пиратами так далеко не распространялась. Зажать гайки я бы сумел, но зачем мне наживать неприятности, идти на конфликты, доказывая людям, будто вопреки нашей профессии брать чужое нехорошо? Брошенное чужое…
Добыча вышла небольшой. Не так, чтобы очень, однако по сравнению с нашими былыми походами… С убитых и живых сняли золото и драгоценные камни. В кошельках и сундуках нашли некоторую сумму денег, какие‑то мелочи прихватили походя. Раз уж все равно лежат без хозяев.
В целом же по числу жертв овчинка не стоила выделки. То ли жили не очень богато, то ли успели попрятать самое дорогое.
Стоило ли класть в землю кучу людей, повинных лишь в том, что подвернулись нам по дороге? Уж жителям точно гораздо проще было бы откупиться, чем задавать стрекача при виде моего флага.
На душе было в меру муторно. Говорю «в меру», так как чувства давно притупились, а новые жертвы, добавленные в длинный список убиенных, уже стали статистикой.
Не лукавить же перед собой, изображая благородного гуманиста! Кто мне поверит, раз я не верю себе сам?
Но все‑таки определенный осадок остался. Как‑то слишком легко у нас получалось. Понадобилось – убил, эка невидаль!
Я кое‑как загнал подобные мысли подальше. Когда‑нибудь позже, в более спокойные времена надо будет оглянуться на пройденный в этом мире путь. Решить, можно ли было пройти его не столь кроваво, как довелось нам.
Самообман. Оглядываться до того неприятно и страшно, что сделаю все, дабы избежать подобного действа…
Дальнейшие два дня целиком ушли на приготовление запасов. Забили часть стада, что‑то съели сразу, главным же образом наготовили солонины, еще часть мяса закоптили. Ну, и плюс всевозможные крупы и овощи для разнообразия рациона.
Покидая поселок, мы напоследок прорубили днища у захваченных купеческих судов. Этакий жест доброй воли. Оставишь – как бы кто‑нибудь немедленно не ринулся за подмогой. А так, пока поднимут, пока заделают пробоины, мы уже растворимся в море‑океане. Ищи нас, свищи.
Нет, кроме шуток, с нашей стороны это было милостью. Раз уж нам плавающие трофеи без надобности, то могли бы их и сжечь.
Душа я человек. Прямо как вождь пролетариата с добрыми глазами палача…

9
Наташа. Остров

Слабый ветерок едва увлекал за собой изуродованный фрегат. Поднятые на обломках мачт паруса не желали служить надежными помощниками. Все попытки двигаться, меняя галсы, пропали втуне. Пришлось идти по ветру. Скорее даже, ползти.
Местонахождение определили давно. Толку от этого было мало. Ураган забросил «Кошку» почти к материку. Выбраться в нынешнем положении к Ямайке невозможно. Продукты и вода закончатся раньше. Да и то лишь в случае, если очередной шторм не добьет поврежденный корабль посреди моря.
Но и до материка на таких парусах добраться проблема. Вот если бы по пути попался остров! Любой, лишь бы на нем росли деревья, пригодные под мачты.
Не было острова. Одна морская поверхность без конца и без края. Девственная, не нарушенная не то что более‑менее приличным клочком суши, но даже одинокой скалой.
– Солонины дали еще меньше, – сообщил своему приятелю Сэм. – И бобов.
– Черт! – вяло ругнулся Том.
Новость была неприятной. Кишки и без того подводило от голода. Только каждый понимал, что при нынешнем плавании приходится экономить немногочисленные продукты. Кто знает, сколько еще продлится путешествие? Опытные морские волки не раз попадали в ситуацию, когда голодная смерть маячила за спиной. Те же, кто был помоложе, слышали рассказы товарищей о кораблях с вымершими экипажами, о непереносимых муках и упадке сил, о людоедстве и прочих связанных с голодом вещах.
Лучше потерпеть в надежде, что рано или поздно на горизонте туманной полосой возникнет берег. И не важно какой. Земля не даст помереть от голода. Не могут существовать леса без дичи. Если же повезет, то попадется село. А у жителей всегда найдется, чем утолить аппетит прибившихся к их земле путников. Не найдется – путники найдут необходимое сами.
Пока же приходилось молчаливо сносить факт, что мясные порции становились меньше, да и бобов хватало на несколько полновесных ложек.

В этом отношении пленницам было легче. Ягуар не забыл джентльменского отношения Командора к плененному в свое время отцу. Поэтому еще до урагана было приказано хорошо кормить женщин. Когда же, совсем недавно, Артур заявил, что надо перевести пленниц на общее положение, капитан посмотрел на него мрачным взглядом и потянулся к пистолету.
– Я ничего, – торопливо вымолвил Артур.
Гигант не боялся никого и ничего, был готов вступить в схватку хоть с дьяволом, однако помирать вот так, из‑за ерунды…
Ягуар молча убрал руку с рукоятки и лишь потом окинул взглядом остальных офицеров.
Возражающих капитану не было. Кто‑то вяло подумал, что три женщины все равно не объедят большой экипаж, кому‑то действительно было наплевать, кто‑то втайне боялся возможного гнева Командора, а самый молодой, Крис, втайне поглядывал на пленниц и примерял на себя роль их единственного мужчины.
Пленницы не знали, что едва не стали причиной ссоры. С момента похищения они были полностью отрезаны не только от мира, но и от мирка, которым поневоле является корабль в плавании.
Женщин ни разу не выпустили за пределы каюты. Еду приносили сюда же. Когда же свирепствовал ураган, про них вообще забыли без малого на сутки.
Ураган – отдельная тема переживаний. Ладно, еда. Есть при такой качке все равно почти невозможно, но прочее… Сиди, вцепившись в мебель, да прислушивайся к тому, что происходит снаружи. Пытайся разобрать по крикам, не станет ли следующий миг последним. Плен пленом, а жить все равно хочется.
И, разумеется, хуже всего приходилось Наташе.
Ладно, дело прошлое. Тут мучений хватало без штормов. Физические неудобства с течением времени становятся пыткой. Невозможность помыться, к примеру, или отсутствие движения. Да само заключение чего‑то ведь стоит!
С пленницами никто не говорил о положении корабля. С ними вообще разговаривали очень мало. Но из намеков и случайно оброненных фраз Наташа с Юлей поняли, что фрегат занесло куда‑то далеко. Да и с мачтами было ясно.
В начале одиссеи женщинам доводилось болтаться посреди моря в шлюпке, и сейчас, казалось, вернулись прежние времена. Но тогда все происходило в каком‑то фантасмагорическом калейдоскопе. Нападения, смерти, резкие перемены. Чувства поневоле притупились, в сердцах же жила безумная надежда, что раз уцелели в самые страшные моменты, то судьба будет благосклонной и впредь.
Теперь многое позабылось. Жизнь потихоньку устоялась, стала казаться светлой и безоблачной, любимый рядом. О чем горевать? О том, что счастье нашло в чужих временах? Какая разница, если все‑таки нашло?
И вот опять. Только положение Наташи было совсем другим, не располагающим к приключениям. Да и что в них вообще хорошего?
– Ничего. Все равно Сережа найдет нас и тогда покажет этой… – в очередной раз начала Юля.
В который раз уже звучали в каюте эти слова! И непонятно, пыталась женщина утешить свою беременную подругу или говорила главным образом для себя.
Лишь эпитеты звучали самые разные. Единственное, что объединяло их, – это крайне негативная оценка похитительницы. Надо сказать, порою весьма далекая от нормативной лексики русского языка.
Но на этот раз новых слов Юля найти уже не смогла. Иссякла.
– Покажет. – Наташа вела себя гораздо инфантильнее. Отозвалась на фразу подруги, и все.
Жаннет лишь вздохнула в углу. Она более‑менее научилась говорить по‑русски, но в разговоры предпочитала не вступать. Во всяком случае, в те, которые касались единственного на двоих супруга ее хозяек. При всем уважении к Командору она не вполне понимала, почему ее любимые женщины живут с ним вдвоем.
– Надо было все‑таки хоть бутылку с запиской бросить, – напомнила Юля про один из своих планов.
– И что бы ты написала в записке? Наши координаты? – Наташа была скептичнее, чем ее подруга.
Вопрос о нахождении был самым больным.
– Хотя бы о том, кто нас с тобою украл.
– Это Сережа давно знает и без нас, – уверенно произнесла Наташа.
– Но он не знает, что Ягуар – женщина! – не без торжества заявила Юля. Как будто именно она сумела вычислить пол флибустьерского капитана.
– А разница есть? И вообще, Юленька, ты представляешь, что значит наткнуться в море на нашу бутылку? Иголку в стогу сена найти намного легче.
– Я понимаю. Просто не могу сидеть здесь сложа руки, – Юля говорила спокойно, стараясь даже ненароком не нервировать Наташу в ее положении. – Хотя бы весточку подать, раз мы не в силах захватить корабль.
– Захватить? – Наташу в последнее время было очень трудно удивить, но тут ее глаза округлились.
– А что? Захватили же Сережа и Аркадий корабль Коршуна! – с воодушевлением начала было Юля, но поневоле продолжила другим тоном: – Нет, мы не сумеем.
Она посмотрела на живот подруги, словно, не будь живота, и проблема была бы решена лихим ударом.
Наташа никак не могла оправиться от удивления. Ей всегда казалось, что она знает Юлю не хуже, чем себя. Но такой видеть бывшую стюардессу Наташе не доводилось.
– Был бы капитан мужчиной! – Лицо Юли стало плутоватым. – Можно было бы дать ему увлечься, глазками пострелять, улыбки построить, с ума свести…
– А он бы тебя… – попыталась низвергнуть ее на землю Наташа.
– Пусть бы только попробовал! Я бы ему так показала! Хотя, зачем капитан? Должны же быть офицеры! По примеру миледи увлечь одного, и пусть старается, – Юля заметно воодушевилась. Теперь ей явно все было нипочем. – Чем я хуже какой‑то интриганки? Нет, они еще пожалеют о нашем похищении!
В мечтах Юля начисто забыла даже то, что никто из офицеров ни разу не заходил в их каюту. То ли капитанша предвидела подобный маневр, то ли, напротив, опасалась активных действий со стороны собственных подчиненных.
Толпа здоровых мужиков на одном корабле с двумя женщинами… Тут поневоле начнешь опасаться поножовщины. Да и женщины похищены не для услады команды. Команда перебьется, как перебивалась не раз и не два во время других плаваний. Выкуп намного важнее.
Насчет выкупа Юля несколько ошибалась. Во всяком случае, в отношении Ягуара. Бывали моменты, когда пиратский капитан с радостью отдал бы обеих пленниц на потеху команде. Но не могла. Одно дело – думать, другое – хотя бы представить такое…
А деньги… Что бы про них ни говорили, в мире есть многое, гораздо важнее их.
Жаль, не все возможно получить. Далеко не все…
Остров открылся не то на восьмой, не то на девятый день после шторма. Лежал он в стороне от курса, и будь хоть на милю дальше, никто даже не заподозрил, что фрегат проходит мимо вожделенной цели. Мачт‑то нет, а с палубы далеко не углядишь.
Сумели, углядели и с полудня почти до вечера старательно маневрировали, пытаясь приблизиться к пустынному берегу.
Ветер упорно старался отжать фрегат от острова. Белые буруны извещали о затаившихся рифах. Сверх того, сам клочок суши был невелик и явно необитаем. Но лес на нем рос. Возможно, водилась какая‑то дичь. Короче, судьба давала шанс, и каждый матрос на фрегате норовил получить этот выигрыш.
При первых криках «Земля!» Ягуар объявился на квартердеке. Капитан «Кошки» в последнее время редко покидал каюту. Почти всегда был раздражен, зол или, наоборот, задумчив. Если задумчив, то морякам, можно сказать, везло.
Сейчас он застыл у фальшборта и молча следил за всем происходящим как на борту, так и за бортом. В команды Коршуна капитан не вмешивался. Кораблем должен управлять один человек. Если Ягуар заявил о себе, как об изобретательном и удачливом флибустьере, то Милан превосходил его в судовождении. Вот пусть и выгребает к долгожданному берегу.
Было довольно поздно, когда якорь бухнулся в воду и фрегат застыл неподалеку от острова. Еще до ночи большая часть команды успела съехать на берег. В наступившей темноте не могло быть речи об охоте, однако даже возможность пройтись по твердой земле была для измученных моряков настоящим праздником.
Повсюду разгорелись костры. Выданная двойная порция рома не позволяла гульнуть как хотелось бы, однако подчеркивала незаурядность вечера. Кто‑то умудрился найти ручеек. Тоже счастье, если вспомнить, что в последние дни порции воды были урезаны до предела, да и вода была уже изрядно подпорченной, протухшей.
– Ямайка, да? – Пленниц оставили на фрегате, и они только в единственное окошко могли с завистью наблюдать за чужим счастьем.
– Не знаю. По мне, так все острова с виду одинаковы, – призналась Юля. – Порта, во всяком случае, не видно.
Отсутствие порта или города ничего не доказывало или не опровергало. Даже на материке города отнюдь не стоят сплошняком вдоль моря. Что же говорить про здешние острова, до сих пор едва заселенные, малолюдные?
Звякнул засов, скрипнула дверь, и в каюту во второй раз за все время ступил Ягуар собственной персоной. На этот раз пиратский капитан был без маски, и в тусклом свете фонаря трудно было сказать, насколько справедлива Наташа в своих предположениях. Тени ложились то так, то этак. В соответствии с ними лицо казалось то женским, то мужским. Ну, не совсем мужским. По меркам начала двадцать первого века скорее юношеским. Однако там, в грядущих временах, взрослеть, несмотря на акселерацию, люди стали намного позже. Здесь в восемнадцать лет подросток считался самостоятельным мужчиной. Если же он дворянин, то за одно умаление статуса мог вызвать на дуэль.
– Уважаемый капитан, может, соблаговолите сообщить нам, где мы находимся? – против воли в голосе Юли прозвучала доля иронии. Не столько над Ягуаром, сколько над принятым стилем общения.
– У острова, – коротко ответил капитан.
Голос был старательно понижен, что только подтверждало Наташину правоту.
– У какого?
– Просто у острова.
– Простите, может, вы разрешите нам прогуляться по этому простому острову? Моей подруге в ее положении необходим свежий воздух.
Капитанша, теперь пленницы были уверены в ее поле, прошла внутрь, не забыв аккуратно притворить за собой дверь.
Подошла к окну, посмотрела на близкие огни, отстраненно поинтересовалась:
– Вы уверены, что этого хотите?
– Вы думаете, нет? – вопросом ответила Юля.
– Там, на берегу, толпа мужчин, которые вряд ли поведут себя по‑джентльменски. Тем более ночью, – пояснила леди Мэри.
В свете своего далекого от реальной жизни воспитания она наивно предполагала, будто определенные дела могут происходить исключительно под покровом тьмы.
Женщинам поневоле стало не по себе. В стремлении ощутить под ногами землю, а не раскачивающуюся корабельную палубу, они едва не забыли про элементарную осторожность.
Сидеть под замком в каюте – это одно. Но кто знает, как отреагируют джентльмены удачи, узрев женщин на берегу? Останутся ли они при этом джентльменами?
– Другие желания есть? – тускло поинтересовалась капитанша.
– Вернуться домой, – с вызовом ответила Юля.
Гостья не улыбнулась и не возмутилась подобной безумной наглости. Как и вообще не ответила на нее. Вместо ответа Мэри молча прошествовала к двери и уже оттуда обронила:
– Завтра днем вы сможете пройтись по острову. Я выделю вам охрану.
Загремел засов с той стороны, и пленницы вновь остались одни.
– И зачем она приходила? – по‑русски поинтересовалась Юля.
Они не знали, пытались ли пираты подслушивать разговоры. Зато твердо уяснили другое. Русского языка здесь никто не знает и знать не может, поэтому можно обсуждать что угодно. Хоть планы побега.
Жаль, что бежать все равно некуда.

Ответа на последний вопрос леди Мэри тоже не знала. Пришла, и все. В итоге же вновь почему‑то плакала часть ночи. Понимала, что не подобает благородной девушке лить слезы без особой причины и повода, однако ничего поделать с собой не могла. Всхлипывала тихонько, потом плакала молча, пока, наконец, не заснула на мокрой подушке.
Приснившийся сон был верхом неприличия. Такого неприличия, что даже вспомнить было стыдно. От досады на себя леди Мэри была зла. Как следствие, едва выйдя на палубу, она обрушилась на матросов за то, что они еще не приступили к работе, пригрозила всем кошками и виселицами и без малейшего удовлетворения наблюдала, как моряки торопливо бросаются к рабочим местам.
Если бы еще отхлестать кого‑нибудь хорошенько по щекам! Увы! Хоть Мэри на корабле была Ягуаром, она помнила, что не пристало леди собственноручно вершить расправу. Что скажет отец или сэр Чарли, если узнают, как она себя вела?
К ночному стыду прибавился новый. Извиняться перед матросами, разумеется, леди не стала. Зато вспомнила об обещании, данном накануне женщинам Командора, и даже решила выполнить его.
Сопровождать женщин самой было свыше сил. Хорошо, на глаза попался Крис. Молоденький, худощавый, с несколько озабоченным выражением лица, он подошел к капитану, явно ожидая нахлобучки. Не за что‑то конкретное. Но раз попало матросам, почему не может попасть ему?
– Кристофер, – леди Мэри назвала помощника штурмана полным именем, что обычно было свидетельством надвигающегося начальственного шквала. – Возьмешь пленниц, человек шесть матросов и отправишься на остров. Пусть пленницы погуляют до обеда. Чтобы получить хороший выкуп, надо предъявить неподпорченный товар.
Лицо Криса покраснело от счастья.
– Жизнью отвечаешь. Чтобы ни один волос не упал с их голов, – строго добавила Мэри.
Она думала охладить этим пыл восторженного юноши. Куда там!
Помощнику штурмана едва минуло двадцать лет. Самый возраст, чтобы мечтать о принцессах или просто знатных дамах, только и ждущих благосклонного внимания и бескорыстной любви. Все в сочетании с греховными грезами, переключением внимания с одной представительницы прекрасного пола на другую.
Но на фрегате было только три женщины. Толстая служанка Жаннет отпадала сразу. Натали оказалась беременной, и потому на роль возлюбленной не подходила. Оставалась Юлия. Миниатюрная, черноволосая, с выразительным подвижным лицом, она сразу пленила сердце моряка. Правда, увидеть предмет воздыханий удалось всего лишь дважды, и то мельком, зато мечтаний было столько!..
То Крису мерещилось, будто корабль утонул, и они вдвоем оказались на необитаемом острове с соответствующим развитием ситуации, то как он заходит зачем‑то в каюту, и молодая женщина с первого взгляда влюбляется в него, то на фрегат нападают коварные испанцы, норовят захватить, добираются до заветной двери, и тут появляется он…
Что характерно, даже в горячечных мечтах о бое с французами Кристофер не грезил. Подсознательно понимал, что для женщин они – свои, и вряд ли можно завоевать симпатии, сражаясь с ними. А вот испанцы как бы союзники, но столько лет были врагами, что в друзья зачислить их трудно. Причем для всех.
Но ни корабль не утонул (и слава Богу!), ни испанцы так и не напали. Зато вот оно, счастье, строгий Ягуар сам приказал сопровождать дам на берег да еще и охранять их от всех бед!
Волос не упал! Да он готов отдать жизнь за один благосклонный взгляд, а уж защищать… Хоть против всего света!
Женщины вышли на палубу, жмурясь от полузабытого солнечного света. От свежего воздуха закружились головы. Пусть свежим его и можно было назвать постольку‑поскольку. Погода стояла теплая, ветерок проносил ароматы моря, только они, как всегда, были щедро разбавлены запахами смолы и корабельных нечистот.
И все равно это была не опостылевшая каюта! Все познается в сравнении. Чем меньше у человека имеется на данный момент, тем больше счастья ему приносит каждое новое приобретение.
Шлюпка уже покачивалась рядом с бортом. Матросы сидели на своих местах. Крис лично с долей галантности предложил спускающимся женщинам руку. Шлюпку качнуло раз, другой, когда ступила Жаннет – в третий. Матросы налегли на весла.
Берег был практически рядом. Даже слабому пловцу доплыть не проблема. Только зачем плыть, когда есть лодка?
От матросов несло ароматом давно не мытых тел. Впрочем, женщины, должно быть, пахли не лучше. Но их хоть, в отличие от моряков, тянуло помыться. Только как?!
Крис старательно пожирал Юлю глазами. Под таким откровенным взглядом было неловко, но Юля заставила себя пару раз улыбнуться в ответ. С этаким легким намеком и загадкой. Мол, может, ты мне нравишься тоже. А может, и не только нравишься. Пойми, если сумеешь.
Понять помощник штурмана не мог. Молод был, неопытен. Не говоря о том, что гораздо более умудренные мужики частенько обманываются, пытаясь понять женские взгляды.
Хотелось завязать непринужденный разговор, поразить женщину в самое сердце, только, на беду, Крис не знал как. Да и перед матросами было неудобно. Они тоже бросали голодные взгляды на перевозимый ими драгоценный груз, и лишь строгий наказ Ягуара да незримо охранявший женщин призрак Командора удерживали их от действий и слов.
У кромки прибоя собрались едва ли не все, бывшие на берегу. Стояли, жадно смотрели, но, как и их товарищи по команде, не предпринимали ничего.
Сопровождавшие же женщин на общем фоне выглядели счастливчиками. Их никто не гнал на работы. Более того, их обязанностью было находиться рядом.
Так и прогуливались. Женщины, чуть в отдалении – шестерка моряков да Крис. Последний то отставал и присоединялся к матросам, то догонял женщин и важно шел рядом.
Щеки юноши ярко пылали от смущения, а Юля временами бросала такие взгляды, что сердце Кристофера проваливалось куда‑то вниз, словно при хорошей качке.
Только разговора не получалось. Пленницы говорили на русском, которого никто не понимал. Все попытки Криса вставить пару слов заканчивались ничем. В лучшем случае – односложными ответами, обычно – молчанием.
Но взгляды, взгляды! У юноши земля уходила из‑под ног. В голове шумело, словно он опрокинул в себя полную бутылку рома. На губы просилась глуповатая улыбка. В редкие минуты относительного просветления Крис старательно пытался стереть ее, стать серьезным, как и подобает старому морскому волку.
Куда там! Проходило пару мгновений, и улыбка всплывала опять. Непотопляемая, как кусок пробки.
Почти до обеда, ровно столько, сколько длилась прогулка, Крис был полностью счастлив.
Да и потом, доставив женщин на корабль и приступив к прямым обязанностям, постоянно ловил себя на том, что думает исключительно о недавнем прошлом.
Гёте еще не родился, однако Крис имел все основания воскликнуть гораздо раньше его героя: «Остановись, мгновенье!»

10
Флейшман. Назад к Командору

Робинсон уехал, оставив меня на попечение Джона. Я немного знал флегматичного крепкого слугу по прежним визитам. Знал и то, что сам эсквайр считает его преданным и частенько возлагает на него важные поручения.
– Головой отвечаешь, – услышал я тихий голос Робинсона, обращенный к слуге.
Каюсь, поначалу мне было немного не по себе в предоставленных в мое распоряжение гостевых покоях. Вдруг наш старый агент решит переметнуться и выдаст меня властям с потрохами? Кто предал один раз, легко совершит это же во второй. Вот как приведет с собой отряд, и что тогда делать?
Шансов одолеть десятка два вояк у меня не было. Даже убеги я из фазенды, что дальше? Шлюпка с бригантины придет только ночью. До этого времени ничего не стоит поймать одинокого беглеца если не самим, то при помощи собак.
Только что грозит самому эсквайру, если станет известно о его связи с Командором? Вряд ли запоздалое раскаяние и моя выдача позволит ему избежать наказания. Вопреки распространенному мнению, в старой доброй Англии ничего не стоит быть вздернутом на виселице по самому пустячному обвинению. Здесь же речь шла отнюдь не о пустяках.
Помимо этого соображения было еще два. Я не страдаю манией величия. Лорд Эдуард со своим напарником и компаньоном многое дадут за Командора, а вот во что оценивается моя голова? Сомневаюсь, что за нее дадут хотя бы половину суммы, которая обещана Робинсону при моем возвращении на корабль.
И еще. Из городской тюрьмы вытащить меня – проблема. Особенно при нынешних мерах предосторожности. А вот не оставить от хозяйства Робинсона камня на камне – это Сорокин проделает играючи. И понесенные убытки подданному никто из казны возмещать не станет. Раз твой дом – твоя крепость, так и беспокойся об этой крепости сам.
Короче, по всему выходило – бояться мне нечего. Я не боялся. Почти. В глубине души все‑таки шевелился червячок страха. Мало ли какие шутки подбрасывает нам порой судьба.
Делать было решительно нечего. Наливаться вином за хозяйский счет я не стал. Из‑за того крохотного шанса, что фортуна все‑таки повернется задом. Тогда лучше быть трезвым, чем валяться в полубеспамятном состоянии.
Книг у Робинсона в доме не было. Одна Библия, а я не любитель религиозного чтения. Пробовал еще там, в своих временах. Было интересно: что же в ней находят люди? Только интерес мой довольно быстро пропал. Может, она мудрая, полная самых глубоких мыслей, однако мне не пошла. Или я тогда просто не созрел для принятия Бога. Да и теперь не тянуло.
Пялиться в окно до вечера было глупо. Здешние пейзажи мне надоели еще в пору нашего рабства. Век бы их не видеть! Даже три века.
И тогда я завалился спать. Прошлая ночь была почти бессонной, эта – просто бессонной, без всякого почти. С одной стороны, сон – это отдых. Голова будет работать лучше, и вообще… С другой – нет более надежного способа убить время. Заснул, проснулся – а уже сколько‑то часов прошло.
По приобретенной в этих местах привычке раздеваться я не стал. Одно дело – в Пор‑де‑Пэ: свой дом, уют, покой. Другое – за его пределами, когда не знаешь, что случится в следующий момент. Не вскакивать же потом полуодетым!
Я только снял портупею. Проверил на всякий случай пистолеты, положил их так, чтобы были под рукой, и добавил к ним шпагу.
Как ни странно, я действительно заснул. И довольно крепко, что называется, без задних ног. Кстати, почему без задних? Я и передние‑то не отстегивал. Это так, к слову. Привычка цепляться к фразе – немногое, что осталось от предыдущей, уже какой‑то туманной жизни.
Остается надежда, что при настоящей опасности я бы сумел проснуться. Научился же чему‑нибудь за прошедшие полтора с лишним года! Раз сумел до сих пор остаться живым, и даже не раненым. Если не считать пару пустяковых царапин да рубцов от плетки Грифа.
Проверка на чуткость не состоялась. Никакой опасности, по крайней мере, явной, сиюминутной, на горизонте не объявилось. А оно что, очень хотелось?
Эсквайр Робинсон объявился перед поздним английским обедом. Я уже успел более‑менее выспаться, поленчевать (а как еще сказать, если завтракали мы с хозяином, а в одиночку я поглотил ленч) и даже вздремнуть еще немного про запас.
– Никакая «Кошка» на Ямайке не появлялась, – сообщил мне Робинсон после приличествующих случаю светских тем. – В тавернах много судачат о том, что знаменитый Ягуар пропал без следа. Кое‑кто связывает его исчезновение с Санглиером, другие говорят, что флибустьеров погубила буря, третьи же – что фрегат ушел в другой район за новой добычей.
Ценная информация! Если не считать слуха о нашей с ним встрече, прочее мы могли предположить и сами. Но главное во всем этом – невозвращение корабля в Кингстон. Следовательно, еще есть шанс найти его в тех краях, куда нас самих отнесло ураганом.
– Значит, конкретного ничего? – уточнил на всякий случай я. – Санглиера все еще ждут? Или он уже где‑то маячил?
– Ждут. Только не знаю, сумеют ли дождаться, – с веселой искринкой в глазах поведал Робинсон. – Признаться, вообще не понимаю, откуда пошел слух о его непременном появлении. Но в город не въехать без того, чтобы не быть остановленным. Да и потом, несколько раз подходят, смотрят: местный или приплыл издалека вместе с кровожадным пиратом.
– У губернаторов свои причуды. Или свои источники информации. Нам, маленьким людям, не дано узнать весь ход дерзновенной начальственной мысли, – машинально ответил я.
Ох, замешаны лорд с сэром! Замешаны. В противном случае, как это они заранее сообразили подготовиться?
Нет, чего по‑настоящему не хватает – это хорошей рации с большим радиусом действия. Наши игрушки не в счет. Хотя они здорово выручали нас во многих ситуациях, однако в данном случае есть они, нет, все равно.
А как было бы здорово сообщить прямо сейчас обо всех новостях и заранее согласовать план дальнейших действий!
Мечты, мечты…
Но я же не прошу пару вертолетов огневой поддержки! Понимаю, к ним необходимы боеприпасы, топливо, да и с запчастями к ним постоянная напряженка. Всего лишь рацию помощнее.
Где ж ее взять?
Мы еще поговорили с хозяином о погоде, видах на урожай и прочих животрепещущих вопросах, после чего почтенный эсквайр милостиво предложил подбросить меня до моего поместья.
До поместья мы не добрались. В связи с его отсутствием. Зато подъехали к берегу. Не к самому, понятно. К чему проблемы с патрулями и прочей погранохраной? Но оставшаяся миля для меня, нынешнего, была сущим пустяком. Не на такие дистанции хаживал, и вообще, пешие прогулки полезны для здоровья.
Еще не стемнело. Я подождал, пока коляска с Робинсоном не скроется за деревьями. Потом отошел под прикрытие кустарника, посидел там, выкурил трубочку.
Небо на западе окрасилось в розовые тона. Потом над этими нежными красками загорелась Венера. Прекрасная и одинокая звезда любви. Но почему если любви, то обязательно одинокая? Что‑то напутали древние римляне, или кто там называл созвездия на небе.
Зрелище было превосходным. Даже жаль, что, как всегда, были дела поважнее, чем без всяких мыслей любоваться красотами природы. Что в том мире, что в этом.
Солнце скрылось, и немедленно, с чисто южной стремительностью надвинулась ночь.
Небо было ясным, хотя и безлунным. Погода хорошей. Не прогулка – сплошное удовольствие. Почти удовольствие. Все‑таки не привык я ходить в одиночку по чужим островам. Так и кажется, будто каждый куст несет угрозу.
Но ведь если плохо вижу я, то и меня плохо видно?
В руке у меня был факел, которым я должен был обозначить место для наших ребят. Но по вполне понятным причинам зажигать его я не спешил. Ночью огонь заметен издалека, и с ним мне было бы гораздо страшнее, чем в темноте.
Эта тьма меня и спасла.
Перевалив какой‑то холмик, я поневоле застыл. Сердце ударило в груди тревожным набатом, и что‑то, возможно, мифическая душа, провалилось в пятки.
На берегу, там, где растительность переходит в песок пляжа, горел костер. Небольшой такой костерок, показавшийся мне в первый момент погребальным кострищем.
Застыл я ненадолго. На пару мгновений, не больше. Затем повалился в траву, стараясь при этом ненароком не нашуметь.
Из травы с моего места было ничего не видать. Как бы ни билось сердце, пришлось на четвереньках перебраться чуть в сторону. Туда, откуда можно было разглядеть огонь и людей рядом с ним.
Расстояние было невелико. Сам я для тех, у костра, терялся во мраке. Они, конечно, тоже не стояли передо мной поясными мишенями, однако через какое‑то время я уже мог с уверенностью сказать, что у огня расположились шестеро. Чуть в стороне паслись кони.
Оставалось выяснить, кто же это внаглую устроился на том самом месте, куда должна была подойти за мной шлюпка.
Подобраться вплотную к неизвестным, имея в союзниках только ночную тьму… Легко сказать! Я же не Командор, не Сорокин, не Ширяев… Только…
Только не выяснять было еще хуже. Как ни тянуло уползти прочь, бегство, ладно, не бегство, тактический отход означал мою задержку на острове. Со всеми возможными последствиями. Пусть я не легендарный Санглиер и за мою голову вряд ли назначена большая награда, однако при моей поимке британский королевский суд, отнюдь не самый гуманный суд в мире, с радостью добавит мне еще одну деталь туалета. Пеньковый галстук. А я и простые не особенно любил. Носил как дань сложившимся традициям и определенный знак общественного положения.
Страшно или нет, только выбор настолько небогат, что я зачем‑то набрал в грудь побольше воздуха, медленно выдохнул и осторожненько двинулся к костру.
Помимо темноты, у меня было еще два союзника: ветер и море. Ветер шелестел травой, а море рокотало прибоем. Поэтому меня вполне могли не только не заметить, но и не услышать.
Я подползал с наветренной стороны. Пусть у неизвестных не было собак, однако осторожность еще никому не вредила. Напротив, помогала жить.
Ползти было трудно и непривычно. Я попробовал по‑пластунски, насколько помню этот способ, однако так оказалось слишком медленно и нудно. Мне очень не хватало сноровки, поэтому мое ползание больше походило на передвижение на четвереньках.
Сам виноват, что не научился иначе. Обвинять некого.
Потихоньку я сумел подобраться ближе. Настолько, что до меня стали доноситься сначала отдельные слова, затем – фразы, а еще спустя какое‑то время – почти весь разговор. Кроме тех кусков, которые говорились тихо.
– Кому‑то померещился фрегат под веселым кабаном, а нам из‑за этого торчать тут целую ночь, – жаловался один из сидевших у костра.
– Как же! Сможем мы справиться с целым фрегатом! – насмешливо протянул другой. – Говорю: надо потихоньку уходить отсюда. Все равно никто не проверит, были мы здесь или нет. А то пропадем без толку, и кому от этого польза?
– Не паникуй, Джейкоб. Санглиер увидит костер и в любом случае здесь высаживаться не будет, – возразил первый.
– Какая высадка? Сказано же – ожидают лазутчика! – вступил в разговор еще один.
– Ожидают одного, а как высадятся все! – опять заговорил второй.
Для меня стало ясно главное. Эти горе‑вояки сами боятся намного больше, чем я. И костер – лишь свидетельство трусости. Мол, узрят, что кто‑то находится на берегу, и перенесут десант в другое место. А не десант – так лазутчика. Не один же он будет в шлюпке! Одних гребцов должно быть порядка дюжины.
Вот что значит слава! У страха глаза велики, и наши противники подсознательно уверены в своем неизбежном проигрыше. Недаром замеченная кем‑то бригантина немедленно превратилась во фрегат.
Так какого черта я боюсь, если они нас боятся?
– Тихо! Вроде кто‑то гребет!
Вояки, а может, ополченцы, привстали, вглядываясь в тесную морскую гладь.
И тогда я решился. Силуэты противника отчетливо вырисовывались на фоне костра. Я как можно тщательнее прицелился и выстрелил. Один из стражников вскрикнул и послушно упал. Я немедленно выстрелил еще раз, промазал, однако это уже не играло особой роли.
Дозорные мгновенно превратились в беглецов. Они рванули от костра с такой скоростью, что позабыли про своего раненого приятеля. Кто‑то с разгона запрыгнул на лошадь, кто‑то предпочел удирать так, но в несколько секунд здоровых людей в световом круге не осталось.
Мне не хотелось тратить два оставшихся заряда. Судьба в таких случаях легко может поменять милость на гнев. Поэтому я подбежал к огню, увидел там валяющийся мушкет и выстрелил из него. Не целясь, просто в ту сторону, куда умчались мои противники.
Дальше все оказалось совсем просто. Я торопливо отошел в противоположную сторону, зажег факел, и вскоре ответный огонь замаячил среди мерно вздымающихся волн.
Ребята слышали выстрелы, поэтому гребли изо всех сил.
Правда, на борту бригантины я получил от Сорокина хорошую взбучку. Мол, приказ гласил – действовать тихо, а я… Мои слова, что костер не дал бы шлюпке подойти, а следовательно, забрать меня, оправданием не стали.
– Мы специально забрали чуть в сторону. Хрен бы они что увидели, стоя рядом с огнем, – заявил мне Владимирцев, бывший в шлюпке старшим. – В крайнем случае, справились бы сами. Зачем лезть в одиночку?
А в самом деле – зачем?

После Ямайки мы заглянули в Пор‑де‑Пэ. Надо было основательно запастись продовольствием да и поставить в известность наших женщин. Иначе еще начнут думать, будто с нами случилось что‑нибудь во время шторма. Как остальные, не знаю, а моя Ленка – наверняка.
Стоянка поневоле продлилась три дня. Пока грузили продукты и порох, пока выполнялся мелкий ремонт, пока… Да мало ли что необходимо сделать перед выходом в долгий рейс?
Что он затянется на месяц, а то и месяцы, ни у кого из нас сомнений не было.
Второй по счету день у меня оказался свободным, и я распорядился им далеко не лучшим образом. Как‑то так получилось, что ко мне заявился Музон. Именно Музон, а не Муза.
В отличие от прекрасных парящих дев в хламидах, тех дев, которые вдохновляют на творчество поэтов и художников, Музон выглядит отнюдь не живописно. Вечно в грязноватом ватнике, в треухе, небритый, с мятыми серыми крыльями. Он тоже порою летает, только низенько‑низенько. Но обычно предпочитает ходить. Вдруг грохнешься с невысокого неба? Больно же будет! Ногами надежнее, особенно когда принято на грудь.
Если после этого запрещено садиться за руль, то как тут летать? Штопором?
Да и вдохновляет сей тип весьма специфически. Не арфой, а гармошкой или балалайкой.
Порой пьянку тоже можно отнести к произведениям искусства. Хотя бы из‑за приложенной фантазии. Конечно, не всегда, а лишь когда в гости заявляется тип с крылышками и в телогрейке.
Он не влетает в окно. Нет, обычно Музон терпеливо ждет за дверью, когда наконец его впустят в дом. Но уж если впустили, то тут и споешь, и спляшешь, и покуролесишь, вкладывая в это душу, как другие вкладывают ее в мелодию. Главное – впустить.
Я лишь открыл ему дверь, а потом…
Эх, лучше не вспоминать!..

11
Леди Мэри. Куда плыть?

– И зачем тебе это надо?
В голосе Наташи не было ни капли укоризны. Особого интереса в нем также не было. Такое впечатление, будто спросила, лишь бы спросить.
– А разве плохо получилось? – лукаво отозвалась Юля.
– Нет, с ума ты его свела. Только зачем? Не думаешь же ты, будто он сможет устроить на корабле переворот и потом доставит нас назад, к Сереже?
– Почему бы и нет?
Разговор происходил в той же каюте, куда вновь вернули пленниц после прогулки по острову.
– Хотя бы потому, что, судя по бросаемым на тебя взглядам, он предпочтет владеть тобой сам, – с оттенком раздражения пояснила Наташа.
– Владетель нашелся! – В фырканье Юли было столько презрения, что, услышь ее недавний кавалер, он сошел бы с ума от унижения и злости.
Впрочем, чтобы сойти с ума, надо как минимум его иметь. Крис же по молодости и неопытности давно его потерял под властью женских чар.
– Я серьезно, Юленька! Думаешь, что‑нибудь помешает ему изнасиловать тебя за ближайшим кустом или прямо здесь, в каюте?
– Угу. Тоже мне, маньяк сексуальный! Не говори глупостей, Наташенька. Его тогда свои на части разорвут. А перед этим всем экипажем поимеют. Мы же с тобой предмет торга. С нами надо обращаться бережно, дабы получить побольше. Хотели бы чего‑нибудь другого, нас бы давно… – Юля многозначительно замолчала.
– Все равно, молод твой офицерик. Никто за ним не пойдет, – зашла с другой стороны Наташа.
– Какой есть. Да нам и не надо, чтобы за ним пошли многие, – несмотря на свою браваду, Юля представила, что будет в случае победы Криса, и содрогнулась. – Нам бы заставить их подраться между собой. Чем меньше останется пиратов, тем легче Сереже будет с ними справиться.
Отвечать Наташа не стала. Внутри заворочался ребенок, и все внимание будущей матери переключилось на него.
– Вам плохо, госпожа? – Толстая негритянка всплеснула руками. – Может, чем помочь?
Наташа отрицательно покачала головой. Не объяснять же, что ей, вопреки всему, сейчас хорошо.
Почти хорошо. Если учесть то, что мешало полному счастью.

Тем временем на острове вовсю кипела работа.
Часть моряков рассыпалась по безлюдным окрестностям в поисках добычи. Время от времени далекие выстрелы извещали оставшихся о том, что необитаемый остров отнюдь не является синонимом слову пустынный. Тем более что в данный момент команде «Кошки» какие‑нибудь дикие козлы были гораздо важнее, чем люди.
Но если охоту при всех ее трудностях можно отчасти отнести к удовольствиям, то остальным морякам было гораздо труднее.
Мачта – не самый сложный предмет из тех, что был изобретен человечеством. Это совсем не означает, будто изготовить ее – пара пустяков. Прямых деревьев требуемой высоты не бывает. Приходится заготавливать целый ряд бревен, обрабатывать их, придавать соответствующие размеры, а затем уже собирать из них мачту, наращивать стеньги и прочее. И, конечно же, нужны реи под паруса. Все это требуется делать на совесть, дабы конструкция не переломилась под натиском ветра, а то и от обычной качки, усиленной высотой и собственным весом.
Такие работы проходят под руководством корабельного плотника. Здесь же рядом с плотником в качестве надзирателя над рабочей силой постоянно находился кто‑нибудь из офицеров.
Несколько раз приходил Коршун, покрикивал на работающих. А один раз побывал даже Ягуар собственной персоной. Этот не ругался. Постоял, посмотрел, как трудятся его моряки.
В присутствии капитана моряки, конечно же, трудились с удвоенным рвением. Если у кого‑то в данный момент не было работы, то он старательно имитировал ее. Вид суетящихся подчиненных гораздо важнее приносимой их суетой пользы.
Ягуар пару раз не спеша прошелся вдоль всего занятого трудящимися моряками участка, внимательно выслушал пояснения плотника, еще немного постоял в сторонке и скрылся молча, как перед тем подошел.
После его ухода матросы какое‑то время по инерции продолжали суетиться, кто с толком, кто без, и лишь потом устроили давно желанный перекур.
– Том, послушай. Разговор есть. – Сэм работал на другом конце и только теперь, впервые за весь день, сумел подойти к своему приятелю.
Том заскорузлыми пальцами набивал прокуренную трубку:
– Ну.
– Тут мы с парнями поговорили промеж себя. Ничего путного из нынешнего плавания не получится.
– Почему? – Прикурить Тому удалось не сразу. Зато теперь он мог с наслаждением втягивать в себя табачный дым.
Сэм сплюнул сквозь зубы и пояснил:
– Бабы на корабле – примета верная.
Том машинально кивнул. Куда уж вернее!
Но тут до него дошел тайный смысл предложения. Поневоле стало страшно. Ладно, пойти против капитана, но потом еще можно столкнуться с такой силой, что позавидуешь мертвым.
Дабы уйти от конкретного ответа, Том поискал аргумент и, к своему облегчению, нашел его:
– Это не бабы, а добыча.
– Все равно бабы, – резонно ответил Сэм.
Оспорить последнее утверждение было трудно. Разве тем, что многие суда перевозят не только пассажиров, но и пассажирок и при этом частенько умудряются добраться до требуемого порта.
– А что делать? – буркнул Том.
Мол, не топить же, как слепых котят.
Да и на самом деле – выкуп. Если не деньги, то, возможно, жизнь. Стоит налететь на Санглиера…
Легендарный флибустьерский Командор поневоле наводил на своих коллег с вражеской стороны неописуемый ужас. Казалось, что он в состоянии достать всех досадивших на дне морском. Даже скорее отправить их туда. Без возможности возвращения.
– Оставить их здесь с охраной. Тогда с Санглиером будет договориться легче. Пока он не знает, где его жены. Он нам – деньги, мы ему – место. А там пусть сам с ними возится.
Том поневоле задумался.
Идея приятеля сразу показалась ему неплохой. Чем переться в Кингстон, возможно уже разгромленный Санглиером, гораздо безопаснее оставить драгоценную добычу здесь и уже через посредников связаться насчет выкупа.
Через посредников – так как что стоит Санглиеру под пытками выяснить у действующих лиц, куда они запрятали женщин.
– Надо предложить Ягуару, – промолвил Том.
– Предложим. Все вместе соберемся и предложим.
Лезть к капитану одному с самой дельной мыслью никто бы не рискнул. Мало ли как он ответит! А против всей команды даже сам Ягуар ничего сделать не сможет.
– Кончай перекур! – зычный бас Артура поневоле заставил моряков вздрогнуть. – За работу, собачье отродье!
Спорить и пререкаться было бессмысленно. Разве если очень хочется отведать плетей.
Ни Том, ни Сэм ничего подобного не хотели. Пришлось торопливо выбивать трубки да расходиться по отведенным каждому местам. До обеда оставалось немного времени, и офицеры всячески торопили парней с бака сделать как можно больше из запланированных работ.
Если матросов не подгонять, разве куда‑нибудь приплывешь?
Вместе со всеми к уже поваленным деревьям пошел и Лудицкий. Толку от него не было никакого. Бывший депутат или мешал всем, или суетился вокруг да около, не работая, а изображая кипучую деятельность. Про себя Петр Ильич злился, крыл пиратов на чем свет стоит, произносил бесконечный монолог, этакую обличительную речь по поводу коварства британских флибустьеров.
Превращать интеллигентного человека в простого матроса – такого в договоре не было. Более того, тот же Кабанов, при всей своей явной неблагодарности, даже не пытался заставить уважаемого человека вступить на скользкий путь преступника. Очевидно, втайне понимал превосходство своего бывшего нанимателя над собой. Старался унизить, превратив уважаемого человека в слугу и не слушая идущих от души советов, однако в море не брал. И уж подавно не наказывал.
А эти… Обещали с три короба, только помоги вытащить девок к берегу, и сразу получишь некоторую сумму денег, возможность переехать в Англию или здесь, на месте, стать советником лорда Эдуарда.
И что? Превратить в последнего матроса вместо награды за услуги, которые пришлось оказывать, рискуя жизнью? И ведь в суд на них не подашь! Ясное дело, решать будут в пользу своих. А то и вообще не будут. Скажут, заявлений от пиратов не принимаем… Если еще не впаяют срок за соучастие в морском разбое.
Монолог монологом, но, помимо этого, приходилось суетиться. Лудицкого пару раз отхлестали за нерадивость, несильно для начала, но больше подвергаться наказанию Петр Ильич не хотел. Забьют же, словно кабанчика. И никто не ответит за гибель известного депутата.

Точно такой же разговор, как и у приятелей, у офицеров произошел несколько позже. Точнее, после обеда.
Сам обед благодаря отстрелянной дичи был, пожалуй, едва ли не самым роскошным за последнее время.
Нет, разумеется, офицеры питались получше команды. Об ином не могло быть и речи. Только общее состояние припасов было таково, что бедствовать пришлось всем. Вплоть до капитана.
Теперь, насытившись свежим, зажаренным над костром мясом, начальство несколько подобрело. Даже проверять ход работ никто не пошел. Надо же и посидеть немного, отдохнуть перед тем, как браться за тяжелую работу. Да и обсудить не мешало, что делать дальше и куда держать курс.
– Тут такое дело… – Пуснель несколько побаивался Ягуара, однако Коршун еще перед обедом настоятельно посоветовал офицеру начать разговор на конкретную тему. Благо, с выслужившегося из матросов Пуснеля спрос был небольшой. – Мачты мы сделаем, а дальше? В смысле, двинемся куда?
Ягуар взглянул на француза, словно на последнего идиота, и коротко обронил:
– На Ямайку. В Кингстон.
Пуснель покорно кивнул, но встретился взглядом с Коршуном и продолжил, как договаривались:
– Я в смысле: нам туда надо? Сколько времени потеряли да еще пока доберемся! Санглиер давно успел пронюхать, кто мы. И на Ямайке он уже давно побывал.
– Если побывал, остается пожалеть его. – Правда, судя по голосу, никакой жалости капитан не испытывал. – На этот раз его фокусы не пройдут. Там еще до нашего отплытия началась подготовка к встрече. Это будет его последний налет.
– Сомнительно, – буркнул Коршун. Опытный пират испытывал перед Командором прямо мистический ужас. Все никак не мог забыть Санглиера в бою.
– Как – сомнительно? – В глазах Ягуара сверкнул гнев. – По‑твоему, целая эскадра и население острова не способны дать отпор паре кораблей?
– Иногда не способны. – Коршун несколько сжался и исподлобья взглянул на остальных в поисках поддержки.
– Тут, в смысле, речь не о том. Утопили Санглиера – и слава Богу. А если он опять задумал хитрость? Вдруг разведал, что мы не пришли, да затаился неподалеку? – пришел на помощь своему бывшему начальнику Пуснель. – Как бы нам тогда самим не оказаться в ловушке!
– Ты думаешь, он дьявол? – Роб, человек в здешних водах новый, негодующе фыркнул. – Больше месяца продержаться у входа в порт, да так, что никто и не заметил!
– Зачем у входа? Если он соберет всех флибустьеров и все‑таки захватит Кингстон? – возразил Коршун. – Мы должны учесть все его шаги.
– К чертям вашего Санглиера! Надоел! Что нам теперь, трястись при одном имени? – Роб замысловато выругался, так, что Ягуар покраснел.
Или показалось?
– Трястись не надо. А вот меры принять не мешает. – Глаза Коршуна никак не желали сосредоточиться на ком‑нибудь одном из компании и постоянно перебегали с одного на другого.
– Какие меры? – холодно осведомился капитан.
Он явно жалел, что не может вздернуть паникеров с той же легкостью, как какого‑нибудь провинившегося матроса.
– Оставить где‑нибудь баб и тогда уже подойти к Кингстону, – по‑прежнему бегая глазами, сообщил Коршун.
– Где?
– Где угодно. На Барбадосе, еще на каком острове. Пока баб нет, у нас будет крупный козырь.
– Милан верно говорит, – неожиданно встрял Артур. – Без баб будет сподручнее.
– А сколько потом тащиться до вашего Барбадоса?! – в очередной раз возмутился Роб. – К черту! Так и будем шастать по островам? Их здесь столько…
– Можно где поближе, – пошел на уступки Коршун. – На другом конце Ямайки. Выделим охрану, и пусть там сидят.
Ягуар явно хотел сказать что‑нибудь резкое, однако подумал и кивнул:
– С другой стороны Ямайки – можно. Дадим знать лорду Эдуарду. Он наверняка давно волнуется, куда мы пропали.
Достигнутый компромисс до поры до времени устроил всех. Даже матросов, целая делегация которых заявилась ближе к вечеру. Только до Ямайки еще надо было дойти. Тоже не так просто, учитывая, куда отнес «Кошку» ненужный шторм.

И снова вечером леди Мэри не спалось. Поневоле терзали мысли о провале так хорошо задуманного похищения. Ну, не совсем провале, однако все‑таки…
План был так хорош! Благодаря ему Командор полностью выводился из игры. Более того. Главным выкупом предполагалось потребовать от флибустьера сдаться на милость, а деньги должны быть не более чем довеском.
И ведь так хорошо все началось! Если бы не ураган…
Про себя Мэри была отнюдь не уверена, будто все кончилось. Командор наверняка успел побывать на Ямайке. Если пытался взять Кингстон с налета, то получил свое. Только не полезет же он крушить и громить, пока его женщины (Мэри передернуло в очередной раз от неслыханного разврата) находятся в руках у врага! Должен попробовать как‑то договориться. Выкуп – вполне обыденное дело. Сам же брал с лорда и с сэра Чарли.
Только никаких женщин в Кингстоне нет! Нет – по ее вине. И по вине урагана.
А тут еще неожиданное паникерство офицеров! Коршун никак не может забыть провал предыдущего плана, где он должен был сыграть главную роль, да не смог. А теперь трепещет при одном упоминании имени Санглиера. Как только согласился на предложенный план?
О встречном плане Коршуна, связанном с сундуками флибустьерского Командора, Мэри, конечно, не подозревала. Она настолько сильно мечтала наказать противника, что не понимала никаких других желаний.
Ни на кого нельзя всерьез опереться! С виду смелые мужчины, а так боятся Командора!
Мысли в очередной раз перешли в воспоминания, и Мэри наконец‑то погрузилась в приятное сновидение.
Из тех, о которых никогда и никому не рассказывают…

12
Кабанов. Знак судьбы

Валера по десять раз за день старательно рассчитывал, куда могло унести «Кошку». Какими предпосылками он при этом руководствовался, не знаю. Однако смог же он отыскать наш первый в этом мире остров, при том, что мы не имели ни малейшего понятия ни о его названии (которого, вроде бы, и не было), ни о точных координатах.
Хотелось верить, что и сейчас таланты нашего шкипера не пропадут втуне, принесут реальные плоды. Очень хотелось бы. Только умом я понимал: даже если Ягуар где‑то неподалеку, реальных шансов найти его почти нет. А он ведь вполне может давным‑давно стоять на Ямайке, а то и…
Я порою думал: может, надо было не бороздить наиболее вероятные районы, а затаиться где‑нибудь у Кингстона? Даже если ураган отнес «Кошку» в сторону, как нас, все равно она обязана вернуться в родную гавань.
Или не должна? Что помешает Ягуару спрятать добычу на любом из островов британской короны? А уж потом через каких‑нибудь посредников выйти на меня с требованием или выкупа, или моей головы. С его стороны был бы не худший ход. А уж в уме своему противнику я отказать не мог. Как по предыдущим его налетам, так и по ловкости, с которой были похищены Наташа и Юля.
Я не знал, как долго команда согласится выполнять мои приказы. Одно дело – выйти в погоню, и совсем другое – болтаться посреди моря в тщетной надежде, что судьба на нашей стороне и пошлет нам в руки врага.
Хорошо хоть, что продуктами мы теперь были обеспечены. Да и захваченные ценности весьма способствовали поднятию духа.
Сказал бы мне кто пораньше, что придется убивать не по долгу присяги, не для самозащиты, а в буквальном смысле ради пропитания, не поверил бы. Теперь же не чувствую и тени раскаяния. Точнее – загоняю редкие угрызения совести в такую глубь души, из которой им не выбраться.
За время крейсерства нам дважды попадались купеческие суда. Один англичанин и один испанец. В обоих случаях никакого боя не было. Видно, мой флаг много значит в здешних водах. Небольшая погоня, понимание, что от нас не уйти, а там – добровольная сдача. Мы забирали все самое ценное, допрашивали, не встречали ли кого по дороге, словно невзначай сообщали, что возвращаемся на Гаити, да и отпускали пленных к какой‑то матери.
Валера в очередной раз пересчитывал, вводил в формулы новые коэффициенты. Я же все никак не мог решиться прекратить поиски, повернуть к знакомым берегам. Клял себя, назначал сроки: когда пару дней, когда три. Сроки проходили, результата не было, а я уже назначал новые, не надеясь, но будучи не в силах уйти из этого района…

Дул вестовый ветер. Для «Лани», если она шла к нам на рандеву, он подходил едва ли не идеально. Для нас же, пожелай мы взять курс на Ямайку, практически встречный.
Большая часть парусов были зарифлены. Неподалеку виднелся небольшой необитаемый островок, по уверениям Валеры, один из наиболее вероятных пунктов нашей встречи с Ягуаром.
На этом небольшом клочке суши мы провели прошлую ночь. Там же пополнили запасы пресной воды. Желающие помылись. Остальные просто отдыхали на твердой земле.
Сейчас же мы болтались неподалеку от места ночлега и рассматривали только что появившийся на горизонте парус.
Судя по всему, неведомый корабль шел прямо к нам. Ну, ладно, не совсем прямо. Хождение против ветра напоминает ломаную линию. Для команды подобный вид плавания мучителен из‑за необходимости постоянно работать с парусами. Скорость же настолько невелика, что любое плавание растягивается на лишние недели.
Вольному – воля. Да и не идти же всегда покорным капризным зефирам.
За неведомым парусом наблюдала вся команда. Невольно гадали: друг или враг, купец или вояка.
Так продолжалось довольно долго. Нынешний век – это век неторопливости. Черепашьи скорости, малые дистанции боя, бесконечные маневрирования, что на суше, что на море. Порою, пока удастся сойтись, можно выспаться. Если кто даст, так как к бою принято готовиться заранее.
С мачты торопливо слетел Жан‑Жак с моим биноклем на шее.
– Это «Кошка»!
– Что?!
Гранье был самым глазастым из нас. Канонир никогда на моей памяти не ошибся, но тут светило такой удачей, что поневоле не очень верилось словам.
– «Кошка»! – повторил возбужденный Жан‑Жак. – Точно!
Сердце невольно дрогнуло. Может, действительно есть Бог на небе, раз он сделал возможным нашу встречу? Или причина – точный расчет нашего шкипера?
– Все наверх! – мой голос сел. Вместо громогласной команды был какой‑то хрип, но повторять не пришлось.
Хлопнули разворачивающиеся паруса. Фрегат рыскнул, ложась на курс, поймал ветер и довольно ходко устремился к маячившему в отдалении кораблю.
Я не жалуюсь на зрение, однако до нашего бравого канонира мне далеко. У него действительно орлиные глаза. Но так хотелось убедиться в его правоте самому!
Даже с биноклем я не был уверен, что передо мной «Кошка». Только и разобрал, что имеем дело с фрегатом. Три мачты с прямым вооружением, паруса наполовину убраны, какой‑то флаг, для меня не различимый на расстоянии…
Чужой корабль стал поворачивать. Мачты забелели от торопливо поднимаемых парусов. Он явно старался избежать встречи с нами. Это ничего не значило. В архипелаге не было мира даже в спокойные годы. Кто‑то при встрече с незнакомцем рассчитывал на силу, кто‑то предпочитал удрать. Пусть в данном случае фрегат встретился с фрегатом, но не обязательно же стремиться в драку! Без особого повода и причины…
Или причина есть?
Так хотелось верить в это!
Жан‑Жак вновь слазил на мачту, долго разглядывал удиравший фрегат в бинокль и подтвердил сказанное ранее:
– «Кошка»! Точно!
И такая уверенность звучала в его словах, что я наконец поверил. Окончательно и бесповоротно.
Не только я. Все, находившиеся на «Вепре», убедили себя, что искомый корабль найден. Матросы работали слаженно и вдохновенно. Мы увеличили парусность до предела. По нынешним меркам, наш красавец не шел – летел.
Только по нынешним. Для меня он едва двигался. Век, в котором нас угораздило оказаться, весьма медлительный. Любое движение осуществляется со скоростью улитки. Если повезет – то пешехода.
Мы давали узлов десять, а надо было бы восемьдесят. Хотелось превратиться в ветер, чтобы сильнее дуть в паруса. А еще лучше – чтобы долететь до вражеского корабля и обрушиться на его команду. Более всего – на Ягуара и Коршуна.
Увы, не дано…
– Куда они идут? – спросил я Валеру.
Нашему шкиперу не пришлось гадать над картой в долгих поисках ответа.
– Никуда.
– Как?! – В первый момент я, признаться, не понял.
– Куда ветер несет, – терпеливо пояснил Ярцев. – Прут по прямой, лишь бы удрать, блин!
Если подумать, не самый глупый маневр. Ягуар решил попытаться уйти от нас по прямой без особых затей. Чей корабль быстроходнее, тот и выиграл. Впрочем, фора у «Кошки» была такова, что без особого риска можно было попробовать и другие варианты. Если мы, конечно, сумеем подойти чуть ближе.
А вот сумеем ли?
Долгое время было непонятно, становится ли расстояние меньше, или, напротив, оно чуть увеличивается. Мои нервы были напряжены до предела. Как струна, еще немного потяни – и лопнет. Мне доводилось несколько раз молиться за мою достаточно длинную жизнь, еще на той, первой войне. Но никогда я не возносил молитвы с такой искренностью и силой. Я был готов обещать все, что угодно, лишь бы на небесах вняли моей просьбе и позволили сблизиться с удирающим фрегатом. Вплоть до того, чтобы окончательно и бесповоротно уверовать в Бога.
Возможно, кто‑то действительно есть на небе. Во всяком случае, «Кошка» стала приближаться к нам. Или мы к ней. Пусть очень медленно, едва заметно, зато вполне определенно.
Ближе к вечеру я уже мог различить в бинокль флаг над ней. Это действительно была она, наша пропащая животина.
Волны с тихим шелестом расходились под форштевнем «Вепря». Порою звучали краткие команды. Матросы тянули многочисленные шкоты, карабкались на мачты. Только пушек никто пока не заряжал. С этим делом всегда можно успеть, да и не знал я, можно ли стрелять по кораблю, на котором находились два самых милых мне создания? Даже три, учитывая того, кого носила в себе Наташа.
Погоня – погоней. Наши люди смогли повахтенно пообедать, даже чуть отдохнуть.
Не помню: ел я что‑нибудь или нет? Скорее, да. Рядом со мной находилось немало заботливых друзей, и уж они наверняка не преминули уговорить меня проглотить хоть кусочек. Я действительно не помню ни уговоров, ни их результатов. Все мое внимание было поглощено идущим впереди фрегатом. Его кормой, которая с каждым часом становилась ближе.
Нам не хватило каких‑нибудь трех часов. Может, даже двух. Вечер наступил в строго отведенное время, быстро перешел в ночь. Луна находилась в первой четверти. Только, даже будь полнолуние, все равно света недостаточно, чтобы надежно разглядеть в море чужой корабль. Огней он, понятное дело, не зажигал, в колокол не бил, старался изо всех сил слиться с черным ночным морем.
Нет ничего хуже, чем играть в подобные жмурки. «Кошка» вполне могла удирать от нас прежним курсом. Могла свернуть в любую сторону. Могла даже повернуть на обратный курс или спустить паруса и затаиться во мраке.
Что могли сделать мы? Конкретного, гарантирующего результат – ничего. Матросы по обоим бортам напряженно вглядывались в темень. Пару раз, когда им мерещилось нечто, мы поворачивали в ту сторону, старались как можно придирчивее обыскать район и каждый раз не находили ничего.
На всякий случай мы шли теперь медленнее. Хотя, может, этим самым давали нашему противнику шанс оторваться от нас окончательно. Вряд ли второй раз удастся наткнуться на тот же самый корабль. Но гнаться…
А вдруг мы уже прошли мимо, и «Кошка» потихоньку ковыляет к Ямайке?
Говоря короче, как ни крути…
Практически никогда мне не доводилось испытывать с такой силой собственную беспомощность. Даже после похищения Наташи и Юли было отчаяние, но отнюдь не сознание того, что я ничего толком не могу. Здесь же… Не приведи Господь чувствовать то, что чувствовал этой ночью я!
Утро встретило нас поднимающимся солнцем, безоблачным небом, ласковым морем и пустым до неприличия горизонтом. Невольно пожалел о том, что бывший когда‑то в числе моих планов воздушный шар так и остался планом.
Впрочем, даже для простейшего монгольфьера на палубе фрегата не было места. Палуба любого парусного корабля настолько загромождена мачтами, вантами, шкотами, да еще в придачу пушками, бочками и прочими причиндалами, что разместить на ней нечто большое не представляется никакой возможности. Единственное, если бы мы могли буксировать за собой баржу. Но тогда «Вепрь» утратил бы скорость, и без того порядочно упавшую из‑за обрастания днища.
Мы продолжали поиски наобум, почти без надежды, пока откуда‑то издалека не донеслись отдаленные раскаты пушечного грома. Похоже, где‑то в море разыгралось небольшое сражение. Нет, не сражение. Всего лишь стычка. Раскаты доносились до нас какое‑то время, но довольно быстро затихли.
«Вепрь» немедленно устремился на звуки чьих‑то залпов. Но реально прошло не меньше часа, когда марсовые заметили на пределе видимости два расходившихся в разные стороны парусных корабля.
Что‑то в последние дни явно происходило со временем. Оно напрочь отказывалось течь, как ему положено. Вместо привычного бега минут было какое‑то топтание на месте. Даже не топтание, топтание – тоже разновидность движения, пусть и кажущегося, иллюзорного. Здесь же была полная остановка. Вроде фрегат куда‑то идет, расходятся волны, туго наполнены попутным ветром паруса, а солнце так и стоит на одном месте, и стрелки на часах (есть у меня карманные часы, хорошие, с золотым корпусом и отлаженным сложным механизмом) никуда не двигаются. Как ни посмотришь, вроде прошло часа два, а показывают от силы разницу в пять минут.
Ощущение было не только моим. Судя по тому, что давно не раздавались песни, не слышался смех или хотя бы громкие голоса, команда испытывала то же самое.
Не знаю, сколько прошло, на часы я просто боялся смотреть, пока Гранье не объявил:
– Корабль, уходящий к югу, – испанская бригантина. Второй, забирающий несколько к северу, – «Кошка».
Я размашисто перекрестился. Первый раз в жизни.
Спустя еще какое‑то время в сознание вторгся голос Ширяева:
– Вы бы поспали немного, Командор. На вас уже лица нет. Все равно догоним еще не скоро. Надо и отдохнуть.
– Потом, – отмахнулся я.
– Какое потом, милейший? – поддержал моего бывшего сержанта невесть как оказавшийся рядом Петрович. – Свалитесь – думаете, будет лучше? И потом, дело ваше, но сколько можно курить? Вы же один, наверное, полмешка табака извели!
В моей руке в самом деле была трубка. Только насчет курения наш доктор оказался не прав. Табак в трубке давно выгорел, как ни пытайся растянуть, не растянешь.
Я выбил сгоревшую массу, машинально набил свежим зельем, но тут в самом деле ощутил, что выкурено изрядно. Во рту было много хуже, чем на любой помойке. Если у меня там кто и ночевал, то явно не кавалерийский эскадрон. Тогда уж вся конармия товарища Буденного с многочисленными обозами и приданными частями.
И сухость. Рот пересох, вероятно, вскоре после Троянской войны. Даже слюна была сухой, если такое возможно. Но почему бы и нет?
– Гриша, не в службу, а в дружбу, закажи кофе. И чего‑нибудь поесть. Пару сухарей хотя бы. Только с водой, – попросил я у Ширяева.
– Я сам, – неожиданно произнес Петрович.
Он действительно вскоре объявился с импровизированным подносом, на котором помимо заказанного лежал кусок солонины.
Первым делом я жадно припал к кувшину с водой. Лишь затем, когда хоть немного исчезла сухость, наступил черед пищи. Сухарь не хлеб. Порою об него можно зубы обломать, но я кое‑как справился и с сухарями.
Венчала мой обед чашка крепчайшего кофе. Я даже вновь испытал подобие бодрости. А уж выкурить после такого трубку – это вообще свято.
– На «Кошке» сбита часть грот‑мачты, – доложил подошедший Гранье. – Не знаю, что там у них произошло, но союзники явно чего‑то не поделили.
– Черт с ними! – Бодрость быстро проходила, а голова совершенно и определенно отказывалась работать. – Жаль только, что дележ закончился так быстро.
– Да уж, могли бы подождать нашего подхода, – весело рассмеялся Гранье.
– Ничего. Обратили внимание, что скорость «Кошки» заметно упала? – Ярцев стоял рядом с нами, опираясь на трость. – Теперь мы ее точно догоним. Еще до вечера.
А у меня в голове раздалась песня. Точнее, пара строк:

Но нам сказал спокойно капитан:
«Еще не вечер, еще не вечер!»

До вечера действительно было еще далеко. Гораздо дальше, чем до вновь пытающегося спастись бегством фрегата. Гораздо дальше…

13
Леди Мэри. Бегство

Леди Мэри была зла. Противные ветры третьи сутки мешали идти к вожделенной Ямайке. Похоже, сама судьба ополчилась против британских флибустьеров. Такими темпами дорога растягивалась на лишние недели, если не больше.
На корабле тоже не все было ладно. Люди были недовольны некстати затянувшимся плаванием, лишениями, зримым отсутствием добычи.
Пленницы, за которых полагался большой выкуп, начинали раздражать. Не столько они (команда их практически не видела), сколько факт пребывания на борту. Как часто бывает, первоначальное возбуждение от собственной дерзости схлынуло, сменилось тревогой. Выкрасть – выкрали, но если ставший легендарным Командор неожиданно придет по их души и заплатит выкуп не серебром, а свинцом и сталью?
Порыв не терпит перерыва. Французские моряки, вошедшие в экипаж вместе с Коршуном, давно рассказали своим британским коллегам о возможностях Санглиера. Как всегда в подобных случаях здорово преувеличив их. В глазах флибустьеров их противник превратился в некое подобие бога войны, грозного и непобедимого. А как не бояться бога?
Впрочем, признанного бога, того, которого принято писать с большой буквы, пираты как раз никогда не боялись. Даже практически не вспоминали. Разве что во время сильного шторма, когда жизнь повисала на волоске между грозно поднимающихся волн. Тогда поневоле срывалось: «Господи, спаси и пронеси!»
Но бога в облике человека… Пусть простит тот, главный Бог, за невольное богохульство!
Теперь людям казалось, что невольная задержка позволит владельцу похищенного догнать «Кошку». Призрак Командора мерещился всюду. Чем дальше – тем больше. В тесных кубриках и на обеих палубах – повсюду повторялись одни и те же разговоры. Моряки старательно пугали друг друга грядущим возмездием, пугались этого сами до такой степени, что каждый парус на горизонте казался приближающимся «Вепрем».
Только небольшой части флибустьеров удалось сохранить присутствие духа, необходимое для боя, а прочим…
Леди Мэри прекрасно знала о настроениях команды. Доносчики были всегда и везде. Болтовня матросов и их страх раздражали до судорог, до желания собственноручно вцепиться в их наглые рожи, выцарапать глаза, выдрать волосы… Нет, это как‑то по‑женски. Лучше уж вонзить в живот кому‑нибудь из наиболее горластых клинок, повернуть его и смотреть, как нахал корчится от боли, а затем заваливается на вечно грязную палубу…
Они еще называют себя мужчинами! Вроде просоленные морем, обветренные всеми ветрами, побывали в таком количестве переделок, – и хуже девицы пугаются одного имени человека, который ни в коем случае не появится в здешних местах!
Что гораздо хуже: настроение команды разделялось большинством офицеров. Лишь здоровяк Артур да юный Крис не поддавались всеобщей панике. Первый был слишком уверен в себе, считал, что в состоянии справиться в поединке хоть с чертом, второй – по свойственному молодости оптимизму.
Да еще оставался боцман Джордж, старый помощник отца и дяди Чарли. Человек, надежный во всех отношениях, не чета прочим.
И в который раз перед глазами вставал уверенный в себе мужчина, для которого, казалось, не существует никаких препятствий. Вот кого никогда не устрашит любая встреча!
Ну почему он не англичанин!
Стук в дверь отвлек леди от не слишком приятных мыслей.
– Да! – Сколько порою раздражения может поместиться в одном‑единственном слоге!
Вновь нестерпимо захотелось запустить в неведомого посетителя кинжалом или хотя бы чем‑нибудь потяжелее. Но это был Милан. Он же Коршун. Какой‑никакой, а помощник во всех предприятиях.
– Я провел небольшую ревизию запасов. При таком продвижении нам их до Ямайки не хватит. – Глаза у Коршуна, как всегда, слегка бегали, не задерживаясь подолгу ни на одном предмете, отчего вид у помощника был неприятным.
– Ничего. Рано или поздно ветер изменится, – отмахнулась Мэри. Вернее, теперь – капитан Ягуар.
– Как бы поздно не было. Надо идти в ближайший испанский порт. Раз уж они союзники… – Коршун почесал свой крупный клювообразный нос, в свое время послуживший одним из оснований для его прозвища.
Еще недавно мысль зайти в гости к испанцам показалась бы ему дикой. Да и сейчас при случае Милан был бы не прочь потрепать нежданных союзников. Лишь бы при этом не осталось в живых свидетелей происшедшего.
Но и Ягуара от испанцев воротило, как от чего‑то на редкость гадкого. Пусть не довелось нападать в прежние годы на золотые галионы и брать приступом испанские города.
– Я сказал – идем на Ямайку! – отрезал Ягуар.
Тон был таков, что спорить не хотелось. Только страдать потом от голода тоже.
– Не дойдем, – как‑то не очень решительно буркнул Милан.
Капитан посмотрел на него с еле сдерживаемой яростью. С губ была готова сорваться гневная тирада, однако в этот момент в дверь снова постучали. На этот раз очень осторожно.
– Что еще?!
Появившийся на пороге рыжий матрос невольно вздрогнул от отклика капитана.
– Там парус на горизонте, сэр.
Капитан с помощником молча сорвались с мест. Сколько бы кораблей ни шастало по архипелагу, встречи были редки.
Наверху столпились все, кто в данный момент не был занят работой с парусами. Да и кто был – каждый свободный момент бросали взгляды в сторону едва видневшегося пятнышка на горизонте. Чувствовалось, людей мучает извечный в здешних водах вопрос: друг или враг?
Учитывая превращение испанцев в союзников, врагу здесь взяться было неоткуда. Но мало ли?..
Прошло немало времени, прежде чем чей‑то севший от испуга голос выдохнул:
– Это Санглиер!
Пусть еще не подтвержденная, новость мгновенно облетела корабль. В гуле вырывающихся разноязычных проклятий совсем затерялось несколько обращений за помощью к Богу.
Оставалась надежда на ошибку. Слабая надежда, и далеко не у всех. Люди так долго пугали друг друга легендарным Командором, что уверовать во встречу с ним оказалось нетрудно.
Фрегат на фрегат – не страшно. Тут уж победит тот, у кого крепче дух да кому сопутствует удача. Беда была в том, что дух на «Кошке» был подорван. Настолько, что ни о какой победе не было речи.
Ягуар сумел это понять. Он долго мечтал встретиться с Санглиером, одолеть его, захватить. Но не с шайкой же трусливых ублюдков выступать против уверенных в себе флибустьеров!
Атмосфера на «Кошке» сгущалась. Чувствовалось, матросы были готовы к стихийному неповиновению возможному приказу. И Ягуар выкрикнул совсем не то, что хотел:
– К повороту!
Матросы с воодушевлением бросились выполнять команду. Если бы они с половинной силой чувства кинулись на врага, судьба Санглиера была бы предрешена…

Мрак стал сменяться тьмой, последняя – сумерками. Все это проходило быстро, без северной неторопливости. Но даже такой короткий срок стоил каждому из команды фрегата нервов.
Всю ночь «Кошка» уходила от погони на всех парусах, при этом все больше и больше забирая к югу. Затеряться в ночи было единственным шансом избежать нежелательной встречи, и теперь каждый хотел скорее узнать, насколько удался маневр.
Сотни пар глаз напряженно пялились во все стороны светлеющего горизонта. Зато и идущий наперерез курса парусник сумели заметить намного раньше, чем были замечены сами.
Сердца поневоле вздрогнули. Еще не настолько рассвело, чтобы разобрать класс корабля. Многие решили: Санглиер сумел ночью обойти их и теперь перекрывает путь к бегству.
Но это был не «Вепрь» и даже не «Лань». Сумерки еще не рассеялись, когда наиболее глазастые сообщили товарищам, что перед ними одинокая испанская бригантина.
– А ведь это шанс. – Милан вопросительно посмотрел на капитана. – Не будет же Санглиер гоняться за каждым парусом!
– Если мы объединимся… – не сразу понял Ягуар.
И тут дошло. Раз команда не расположена сражаться, то почему бы не поменять корабль? Командор будет искать «Кошку», вот пусть и ищет, сколько душе вздумается. Хоть до скончания веков. А драгоценная добыча тем временем давно будет в надежном месте.
Собравшиеся на квартердеке офицеры к идее отнеслись с пониманием. Один Артур недовольно перекосил рот и окинул своих компаньонов презрительным взглядом.
– Драться надо, а не бежать! Санглиер много стрелять не будет. Он на абордаж полезет. Нам же беречь некого. Пороха хватает. Если не раздолбаем, то такие потери нанесем, все шансы в драке будут у нас.
– Не видели вы Командора в деле, – качнул головой заросший бородой едва ли не до глаз Анри. – Это не человек, а дьявол.
Мэри невольно вспомнилась стремительная атака Командора на палубе фрегата. Того самого фрегата, который вез их с отцом в здешние края, а теперь больше года ходил под флагом с веселой кабаньей мордой. Тогда остановить Командора не удалось никому. Удастся ли сейчас?
Если бы люди не утратили дух раньше времени! В их нынешнем состоянии они вполне могли не устоять перед натиском Санглиера. Рисковать добычей Ягуару не хотелось. Не для того был предпринят этот балаган, чтобы попасться в лапы французскому флибустьеру!
Но как приятно было чувствовать себя в его крепких руках!
Вновь превращаясь в безжалостного Ягуара, Мэри стряхнула с себя сладострастные видения.
– Надо забирать бригантину и уходить, – твердо произнес Коршун. Уж ему‑то было явно не с руки второй раз встречаться с Командором. Первый раз тот, можно сказать, помиловал, но теперь это не повторится, с гарантией.
– Зачем? Договоримся с испанцами и нападем сообща! – Крис откровенно был в восторге от собственного мужества.
– Угу. Большая подмога от этакого суденышка! – Анри посмотрел на юношу с нескрываемой насмешкой.
– Тогда тем более нельзя перебираться на него! Наша «Кошка» намного сильнее! – пылко возразил Крис.
– А бригантина – быстрее, – без всякой пылкости возразил штурман. – На ней у нас будут все шансы уйти от Санглиера.
– Я фрегат не покину, – мрачно оповестил всех Артур.
Он уже понял, что толку от остальных не будет, но сдаваться не собирался. Подобный вариант элементарно не помещался в его голове. Даже руки стали непроизвольно сжиматься, словно звероватый офицер собирался биться на кулаках.
Стоявший рядом с ним Пуснель долго морщил лоб, пытался сообразить что‑то и наконец изрек:
– Без толку. Санглиер увидит брошенную «Кошку» и погонится за бригантиной. На ней мы будем беспомощны.
– Не догонит. Посмотри, какой у нее ход! – Анри кивнул туда, где уже отчетливо была видна «испанка».
О судьбе хозяев корабля никто не промолвил ни слова. Зачем, когда и так все ясно? Раз союзники, то свидетелями оказаться не должны.
Здоровенный нос Коршуна повернулся в сторону Пуснеля, и бывший капитан изрек:
– Почему же брошенный? Мы просто махнемся с испанцами корабликами. Думаю, они не откажутся. Можем им даже часть своих матросов оставить.
Последнее он произнес тихо, дабы не услышал рулевой.
Мэри размышляла. Ей было ясно, что большинство хочет уклониться от драки. Требовалось срочно решить, что предпочтительнее: попытаться сразиться с Командором с минимальной надеждой на успех или все‑таки уйти, сохранив эффектное средство воздействия на противника? До тех пор, пока женщины в ее руках, Командор скован по рукам и ногам в своих решениях. Можно ему и пригрозить…
Взгляды как раз скрестились на Ягуаре. Решения принимает капитан, и только он ответствен перед Богом. Вернее, полностью во всем заменяет Всевышнего.
– Будем брать бригантину, – хрипло объявила леди. Даже знающие не сумели бы признать ее по этому голосу. Как и определить, что говорит девушка.

Коршун умело подрезал бригантине нос. «Кошка» спускалась по ветру и уже потому имела все преимущества.
Испанский капитан почему‑то промедлил вначале. Теперь ему оставалось кусать локти да жалеть об упущенных возможностях. Роб продемонстрировал высокую выучку офицеров королевского флота. Выпущенное им с большой дистанции ядро легло аккуратно перед носом испанского судна.
Даже сумасшедший бы понял, что следующий выстрел может прийтись по бригантине. Пока же – только предупреждение и приглашение лечь в дрейф.
Должно быть, неведомый капитан на самом деле был сумасшедшим. Или хотя бы отважным до безумия. Вместо того чтобы спокойно подчиниться требованию, он ответил полновесным бортовым залпом. Только вес залпа был явно маловат, а дистанция, напротив, велика.
Бригантина была четырнадцатипушечной. Из семи выпущенных ядер шесть подняли фонтаны воды более‑менее близко к фрегату. Зато седьмое с неожиданной меткостью зацепило грот‑мачту.
Мачта переломилась посередине, и верхняя часть наполовину рухнула за борт. От окончательного падения ее удерживали лишь ванты.
Роб дернулся, будто удачный выстрел задел лично его, и приготовился достойно наказать нахала.
Ягуар тоже опешил от подобного неожиданного хамства. Правая рука нервно стиснула снятую перед тем перчатку. Только, к счастью для испанцев, не сразу нашлись слова. Когда же нашлись и уже были готовы сорваться с уст, все перекрыл рев Коршуна:
– Не стрелять!
Отнюдь не по доброте душевной. Но кто же будет калечить корабль, на котором сам собирается плыть?
Крик заставил остальных несколько опомниться. Канониры невольно опустили приготовленные фитили.
– Давайте белый флаг! Должны же они сообразить, что это не нападение! – рявкнул Коршун.

В каюте, кроме Ягуара и испанского капитана, был только Коршун. Именно его голос и звучал чаще остальных:
– Подумайте над собственной выгодой! Этому фрегату цены нет! Послушный, ходкий, прекрасно вооруженный. Не какая‑нибудь там бригантина! Да у нас пушек в три раза больше, чем у вас! Захотели бы, щепок от вас бы не осталось!
Дон Карлос, худощавый, с породистым вытянутым лицом, был сбит с толку предложенной сделкой и непрерывным потоком слов и ошарашенно молчал.
Происходившее на его глазах было немыслимо и бессмысленно. Капитан легко бы понял, если бы вчерашние противники и нынешние союзники под шумок попытались захватить его «Сан‑Изабеллу». Он сам не питал к британцам никаких добрых чувств. Более того, не раз и не два схватывался с ними в прежние годы. На свое счастье, выходя победителем. Но обмен…
Тут поневоле заподозришь какой‑нибудь подвох. Только в чем он заключается? И в то же время так хотелось заполучить этот фрегат. Его подремонтировать – цены ему не будет.
У дона Карлоса никогда не было средств приобрести корабль побольше, чем бригантина.
– Меня вполне устраивает мой корабль, – осторожно произнес дон Карлос. – К тому же на фрегат у меня в данный момент попросту не хватит людей.
– Людей мы вам дадим. Неподалеку видели Санглиера, поэтому приходится соблюдать осторожность.
Вот он, подвох!
Испанец чуть скривил в усмешке уголки губ:
– И ваши люди, конечно же, проследят, чтобы фрегат ни в коем случае не достался Санглиеру. Как, впрочем, и мне.
Ягуар чуть дернулся. Как будто кто‑то замахнулся, чтобы дать ему пощечину.
– Выбирайте выражения, сэр! – Беседа шла по‑английски, которым довольно сносно владел дон Карлос. – Если бы мы хотели завладеть вашим кораблем силой, а вас самих уничтожить, то не стали бы прибегать к такому сложному способу. Надеюсь, наше превосходство в огневой мощи достаточное тому доказательство?
Лицо флибустьерского капитана дышало таким праведным гневом, что испанец поневоле смутился.
– Тогда зачем? – недоуменно спросил дон Карлос.
Ягуар и Коршун переглянулись. Говорить правду не хотелось даже под пытками. Не сказать… Но если оставить часть матросов на «Кошке», то они обязательно проболтаются о причинах появления фрегата в этих краях.
– Нам надо уйти отсюда как можно быстрее, – нехотя процедил сквозь зубы Милан. – И так, чтобы никто не знал, где нас искать.
– Настолько надо, что вы готовы совершить невыгодную сделку? – Дон Карлос был откровенно заинтригован.
– Да, – сказал как отрезал Милан.
Ягуар внимательнее пригляделся к испанцу и решился:
– Даете ли вы слово чести, что никто не узнает о причине?
Теперь заколебался испанский капитан. Ему до жути хотелось узнать причину столь странного поведения сборной команды флибустьеров, и в то же время он боялся оказаться обманутым.
– Даю, – наконец произнес дон Карлос.
– У нас есть то, что может вывести из игры Санглиера, – медленно проговорил Ягуар. – Ваша страна ведь тоже заинтересована в этом?
Испанец невольно наклонился вперед. В Картахене среди пострадавших была его кузина, а в битве под Пор‑де‑Пэ погиб родной брат.
Спустя полчаса бумаги были подписаны. Дон Карлос официально стал владельцем фрегата, а Ягуар – «Сан‑Изабеллы». Еще спустя такое же время большая часть флибустьеров стала готовиться к пересадке на новый корабль.
Но многие предпочли остаться на «Кошке». Все‑таки фрегат при встрече с Командором казался им безопаснее. С ними был и Артур. Другой офицер, рвавшийся перед этим в бой, не нашел в себе сил покинуть одну невысокую и чрезвычайно привлекательную женщину.
Надежды юношей питают…
Впрочем, до этого высказывания классика оставались долгие годы. Как и до рождения сказавшего их…

14
Ширяев. Два фрегата

Погоня продолжалась почти весь день. Со стороны это наверняка напоминало более позднюю регату. Мачты в парусах, матросы, частью работающие на реях, частью помогающие им на палубе, разрезаемая форштевнями вода…
Впечатление усиливалось мирным характером происходящего. На орудийных палубах не было никакого шевеления. Никто не извлекал из крюйт‑камер порох и ядра, не таскал уксус и песок. Даже пушечные порты были закрыты. Все внимание команд обоих фрегатов было обращено на одно: скорость! О бое же как‑то не думалось. Даже маневрирования не было. Корабли именно шли вперед, не сворачивая с наивыгоднейшего курса.
Но зачем бросать зря в море ядра? Одни надеялись уйти без боя, затеряться ночью во тьме, другие стремились догнать. Расстояние же, сокращаясь, оставалось таким, что о стрельбе все равно не могло быть речи. И никто не знал, суждено ли ему сегодня уменьшиться до дистанции боя.
Уже давно, часа через три после начала погони, удирающий фрегат спустил флаг с изображением кошки. На его место взвился испанский, словно экипаж на ходу раскаялся в пиратском прошлом и даже успел принять другое подданство.
– Блин! Что за номер? – Ярцев первым успел прокомментировать увиденное.
Остальные обратили на это внимание с некоторым опозданием. Как‑то не до флага было. Тут главное – успеть догнать до сумерек, а что там у беглецов на мачтах, не суть важно.
– Маскируются, гады! – Ширяев хотел сплюнуть на палубу, но передумал.
– Какая‑то странная маскировка. Словно увидим другой флаг и передумаем, – хмыкнул Командор.
У него несколько улучшилось настроение от надежды все‑таки догнать похитителей.
– Тогда хоть корпус бы, блин, перекрасили! – под общий хохот объявил Валера.
– А еще лучше – фрегат на ходу переделали во что‑нибудь другое. Чтобы никто не догадался, – поддержал его Ширяев.
От недавнего желания плюнуть у бывшего десантника не осталось и следа.
На этом все разговоры, посвященные смене флагов, закончились. Посмеялись немного, и хватит. Есть дела поважнее.
Вполне могло быть, что «Кошка» вновь продержалась бы до ночи. Фрегат Ягуара был неплохим кораблем, выбранным с явным знанием дела. Один раз он уже ушел от погони. Мог бы уйти и в другой.
Его подвела обломанная мачта. Восстановить грот никто не успел, и теперь фрегат нес меньше парусов, чем гнавшийся за ним «Вепрь».
Часа за три до сумерек стало ясно: на этот раз «Кошке» не уйти. Расстояние сократилось до того, что людей на вражеском фрегате можно было различить невооруженным глазом. Командор даже подумал, не попробовать ли достать кого из штуцера, а потом махнул на это рукой. Время настреляться еще было.
Вот теперь настала пора готовиться к бою.
Были открыты крюйт‑камеры, и канониры стали извлекать на свет смертоносные снаряды. Матросы не спеша разбирали абордажные полусабли, мушкеты, пистолеты. Всюду властвовала спокойная деловитость. Словно работники собирались на привычную работу.
– Ядрами и картечью не стрелять! – распорядился Командор. – Только книппелями.
Пройдут века, прежде чем люди додумаются использовать женщин и детей в качестве живого щита. Но Кабанов все равно решил перестраховаться. Помимо живого щита бывают случайные попадания…
Команда к приказу отнеслась нормально. Лишь Гранье вздохнул, да и то больше по привычке. У канонира хватило такта промолчать о возможных потерях.
На «Кошке» поняли, что уйти не удастся. На ее палубах возникло оживление. Прошло минут двадцать, и вот крышки пушечных портов открылись, продемонстрировали жерла готовых к бою орудий.
Засуетились матросы на мачтах, и фрегат стал поворачивать. Раз на корме стояла всего пара пушек, то требовалось непременно встать к противнику бортом, чтобы гостинцы были намного весомее.
Но именно из‑за элементарности ход был легко предсказуем. Опыта в маневрировании у французов хватало. «Вепрь» без особых проблем удержался у врага в кильватере.
– Я, пожалуй, смогу его достать, – прикинул Жан‑Жак.
– Успеешь. Если промахнешься, что потом делать будем? Книппелей у нас маловато.
– Времени пополнить запасы у нас не было. Выходили ведь в спешке, – вскинулся Жан‑Жак.
– А я что‑нибудь говорю? – против обыкновения примиряющим тоном произнес Командор. – Поэтому лучше подойдем сейчас поближе и будем действовать наверняка.
Жан‑Жака он ценил и любил. Канонир был едва ли не единственным, кого приглашали на всевозможные праздники, которые бывшие некрасовцы справляли в своем кругу.
– Вы – капитан, вам виднее, – в ответе Гранье вторым планом шло, что иносказательные извинения приняты.
Второй раз «Кошка» попробовала неожиданно повернуть только при помощи руля. Однако следили за ней зорко и успели прореагировать на маневр.
Следствием этого было сближение фрегатов. Для эффективной стрельбы дистанция была чуть великовата. Обычно практически все моряки старались открывать огонь едва ли не с расстояния пистолетного выстрела, практически в упор, однако Командор доверял своим канонирам.
– Твоя очередь, Жан‑Жак! Готовимся к повороту!
«Вепрь» стремительно покатился вправо. Маневр был давно отработан на практике. Повернуться бортом к корме противника и безнаказанно дать залп по мачтам.
На этот раз противник был по‑настоящему умелый. Заметив поворот «Вепря», капитан британца поступил точно так же, и корабли в итоге оказались на траверсе друг друга.
Гранье выстрелил первым.
Как и было приказано, в действие были приведены лишь орудия верхней палубы. Жан‑Жак не подвел. Его книппеля обломили рею на грот‑мачте, сбили часть вант, изорвали паруса.
А несколько мгновений спустя вражеский фрегат в свою очередь окутался дымом.
Капитану «Кошки» не было никакой причины щадить преследующий его корабль. «Вепрь» ощутимо вздрогнул, принимая в свой корпус не меньше трех ядер.
– Блин! Метко стреляют! – прокомментировал Валера и добавил более экспрессивное, но абсолютно непечатное ругательство.
Рядом выругался Ширяев. Бывший десантник томился без дела. Артиллеристом он не был, к тому же успел убедиться в том, что утопить какое‑нибудь судно при помощи ядер требует массу времени. Поэтому по возможности всегда предпочитал абордаж.
Да и топить врага сейчас все равно никто не собирался.
Кабанов мыслил сходным образом:
– К абордажу!
«Вепрь», пользуясь наветренным положением, пошел на сближение. Гранье успел дать еще один залп, и бизань на вражеском фрегате переломилась.
Наиболее меткие из флибустьеров открыли по британцам убийственный огонь из штуцеров. На каждого штуцерника приходилось не меньше трех человек, чьей единственной задачей являлось перезаряжание оружия. Разумеется, Ширяев оказался в числе снайперов.
Иногда к ним присоединялся Кабанов. Аккуратно прикладывался, а после выстрела удовлетворенно хмыкал. Это означало, что на «Кошке» одним человеком стало меньше.
Французский фрегат стал наваливаться на англичанина. Оставалось не больше десятка метров, когда борт «Кошки» полыхнул огнем. Нижняя батарея в упор ударила ядрами в корпус француза, а спустя мгновение верхняя плюнула по изготовившимся к атаке флибустьерам картечным дождем.
Кто‑то из команды Командора вскрикнул, кто‑то упал молча. Палуба «Вепря» окрасилась красным. Только считать потери не было времени. Борт противника был совсем рядом. Оттуда торопливо грянул мушкетный залп. В ответ снова громыхнули штуцера. А затем в дело пошли кошки. Не те, прародительница которых была изображена на флаге Ягуара. И не те, которыми на кораблях наказывали провинившихся матросов. Долетели до вражеского борта, вцепились в него, и сразу множество рук потянули за ставшие связью между двумя фрегатами канаты.
Спустя несколько секунд лавина флибустьеров устремилась на вражеский корабль. Навстречу в последний раз защелкали мушкеты, и тут же стало не до них.
Теперь исход схватки решали только сабли, ножи и пистолеты. Да порою кулаки и зубы. На захламленной тесной палубе было не развернуться. Пушки у бортов, подготовленные ядра и картечь, бочонки с порохом и неизвестно с чем, мачты, ванты, частью натянутые, частью перебитые и свободно болтающиеся, обломки сбитой бизани, безжизненные тела…
Такого сопротивления люди Кабанова почти не встречали. Разве что во время памятного боя с испанцами у Пор‑де‑Пэ. Вдобавок экипаж «Вепря» был не полон. Многие бывшие соплаватели пошли выручать женщин Командора, но нашлись и такие, которые предпочли остаться дома. Да и потери…
Картечь и мушкеты уложили многих. Убитыми ли, ранеными, какая в бою разница?
Команда «Кошки» тоже понесла потери. Трупы валялись на палубе, о них спотыкались, их топтали свои и чужие. Умер человек и сразу становится ненужным. Более того, еще и умудряется мешать живым.
Французские флибустьеры атаковали собственных британских коллег, причем с некоторыми из них вполне могли ходить раньше в совместные походы. Да еще на стороне англичан тоже были французы из бывшей команды Коршуна, а у Командора было несколько уроженцев туманного Альбиона. Те самые, которых он когда‑то (как давно это было!) освободил из тюрьмы Порт‑Ройаля.
И еще скоро стало ясно, что испанский флаг был поднят не зря. В числе моряков Ягуара оказалось неожиданно много испанцев. И вот это было по‑настоящему странно. Вековая вражда не прекращается с росчерком королевского пера на договоре. Не одно поколение флибустьеров «добывало испанца», как и поколения последних постоянно пытались дать своим противникам достойный отпор. И вдруг на одном корабле плечом к плечу…
Но задумываться над странностями некогда. Вообще думать во время рукопашной невозможно. Только действовать. А попроси кто‑нибудь рассказать, как развивался бой и что ты делал, – не вспомнишь. Одни фрагменты, куски, чей‑то замах, собственный выпад, чужая оскаленная в крике рожа…
Ширяев перепрыгнул на палубу «Кошки» одним из первых. Судьба хранила его. Куски свинца пролетели мимо, не задели. Дальше же началась уже привычная всеобщая свалка.
Противник на самом деле попался достойный. Сражение напоминало накат волн на берег. То нападавшие теснили владельцев корабля, то последние переходили в контратаку и едва не сбрасывали незваных гостей за борт.
У квартердека кипела своя схватка. Там высокий худощавый мужчина в богатом камзоле умело орудовал шпагой. Его поддерживала большая группа матросов. Невольно возникла короткая, односложная мысль: Ягуар! Кому другому руководить обороной офицерской части корабля? Да и дерется явно профессионально, клинок то мелькает, и не заметишь, то начинает вращаться, образовывая защитный стальной круг.
Те, кто попытался прорваться сквозь защиту, как‑то быстро полегли неподалеку от высоких парадных ботфортов, словно хотели отдать дань уважения незаурядному мастеру фехтования.
И конечно же, туда устремился Командор. Какое‑то время противники не могли добраться один до другого, дрались с теми, кто оказывался на пути. Лишь когда число матросов с той и другой стороны несколько поубавилось, два флибустьерских капитана оказались лицом к лицу…
На противоположной стороне у британцев был еще один предводитель. Здоровенный, как бык, впору в плуг запрягать, но двигающийся до того легко и быстро, что сравнивать его хотелось с каким‑либо из более хищных животных.
Григорий видел, как одним ударом неизвестный силач снес голову подвернувшемуся флибустьеру. Следующий удар рассек живот другому французу. Бедолага немедленно согнулся в три погибели, но не удержался и упал среди других навеки застывших тел.
Кто‑то выстрелил в здоровяка из пистолета, однако не попал. Еще кто‑то попытался зайти с тыла, но тут же увяз в поединке сразу с двумя англичанами.
Здоровяк снова повел своих людей в атаку. Натиск был настолько силен, что часть французов даже была вынуждена торопливо перебраться обратно на «Вепрь».
Те, кто оказался на пути британца, один за другим выбывали из игры. Ширяев с готовностью прыгнул на освободившееся место, попробовал нанести хороший удар, однако неведомый офицер небрежно парировал угрозу и обрушился на Григория.
Один раз Ширяев принял удар вражеской стали на клинок. Ощущение было таково, словно саблей попытался остановить автомобиль.
Правую руку будто контузило. Если Григорий удержал полусаблю, то лишь потому, что пальцы не хотели разжиматься. Но рука заныла тупой болью.
Здоровяк еще раз попытался рубануть Ширяева. Правая рука десантника до сих пор толком не слушалась. Поэтому пришлось кое‑как отпрыгнуть назад.
При этом Григорию не повезло. Он споткнулся о чей‑то труп, не сумел удержать равновесие и завалился на спину.
Британец шагнул вперед и занес над лежащим саблю.
Григорий не смог бы объяснить, каким образом он успел перекатиться и уйти от летящего на него клинка. Да и не просто уйти. Свою полусаблю Ширяев все‑таки выронил, зато левая рука наткнулась на перевязь с пистолетами. Через мгновение то же проделала правая.
Из обоих стволов Григорий выстрелил этаким дуплетом. В упор.
Промахнуться было невозможно. Только к изумлению Ширяева, здоровяк лишь дрогнул, но остался стоять с занесенной над головой саблей.
Ширяев выпустил из рук пистолеты и молниеносно выхватил вторую пару.
Еще две пули вонзились в тело британца. И все равно последний продолжал стоять. Мгновения тянулись, складывались в долгие секунды, и казалось, этому не будет конца.
Но конец наступил. Британец вдруг начал падать, и Григорий еле успел увернуться, чтобы не оказаться между палубой и падающим сверху бугаем.
Ширяев был человеком не робкого десятка. В деле он забывал про все. Только тут вдруг накатила слабость, и так тяжело было заставить себя встать.
Но схватка вокруг продолжалась. Десантник кое‑как поднялся, поднял чью‑то полусаблю и двинулся к баку.
Но драться ему больше не пришлось. Наконец произошел перелом, и моряки «Кошки» стали покорно бросать оружие…

– Где Командор?
Боцман Билл налетел сзади.
– Не знаю. По‑моему, в каютах вместе с пленным капитаном.
Ширяев занимался подсчетом потерь.
Картина получалась безотрадной. Многие соратники полегли от картечи, погибли от пуль, а тут еще рукопашная.
В строю оставалось неполных девять десятков человек. Плюс еще с полсотни раненых, но этим требовались время и покой, чтобы оправиться. Царапины у флибустьеров за раны не считались.
– У нас две пробоины чуть выше ватерлинии, – сообщил Билл. – Достали залпом.
– Так заделывай! Что тебе еще Командор скажет? – Ширяев сплюнул от досады.
Благо, он стоял на чужой палубе, и она была без плевков перепачкана кровью.
– Заделываем. Но доложить надо.
Как‑то не задался поход. Сначала шторм, потом поиски. Сколько людей сейчас потеряли! Хорошо хоть, что все уже позади.
Григорий машинально посмотрел на зависшее у самой кромки воды светило. Надо спешить, пока не наступила ночь. Раненые – на Петровиче, но помимо них дел по горло. Вон, пробоины залатать. Такелажу досталось. Да и прочих мелочей не счесть.
Лицо Билла вдруг изменилось.
Ширяев машинально проследил за его взглядом.
Командор наконец появился на палубе. Только вид у него был не лучше, чем в тот роковой день, когда они узнали о похищении женщин.
– Сережа, что с тобой?
Командор посмотрел на бывшего подчиненного, перевел взгляд на Билла и неожиданно для них изрек:
– Ягуара здесь нет. И Наташи с Юлей тоже. Они махнулись с испанцами. Ягуар им отдал фрегат, а те ему подарили бригантину. Помните, там был второй парус?
– Что?!
Но Кабанов какой‑то усталой походкой уже направлялся к фальшборту.

Часть вторая
Погоня 

15
Наташа. У чужого берега

– Что там, Юленька?
– Шлюпка. Наверное, с портовыми чиновниками.
Женщины достаточно обвыклись в чужом времени и уже неплохо ориентировались в его правилах. Сейчас Юленька стояла у крохотного окошка каюты, а Наташа с Жаннет вынуждены были сидеть на своих местах.
После перехода на бригантину условия пленниц стали хуже. Не в смысле питания, которое практически не отличалось, или прогулок, которых не было ни там, ни здесь. Но помещения на «Сан‑Изабелле» были более тесными. Выделенная женщинам каюта была настолько крохотной, что они едва помещались в ней втроем.
Спасибо, хоть не трюм! Кают было настолько мало, что, за исключением капитана, остальные офицеры ютились в трех таких же каморках. О матросах не стоило и говорить. Их было больше, чем полагалось на небольшое суденышко. Если же учесть, что даже на обычное количество не хватало мест, то теперь вообще…
Моряки на подобные мелочи внимания почти не обращали. Никто из них не знал никаких человеческих условий. Начиная с первых дней службы они привыкали к простой мысли, что людьми не являются. Есть где спать, ну и ладно. Кормят хотя бы чем‑нибудь – просто хорошо. Был бы ром, а больше моряку ничего не надо. Конечно, в плавании. Потом же – своя доля добычи, и гуляй душа, как издавна повелось!
– А где мы, все еще непонятно?
Наташа прежде спросила и лишь потом осознала глупость вопроса.
Женщины нигде не были, кроме Пор‑де‑Пэ. Вначале, до того как их спас Командор, калейдоскоп событий бросал по архипелагу, но там все было настолько быстро, что не хватало времени определиться. Сегодня здесь, завтра там. Все не по своей воле. Исключительно по прихоти судьбы. Потом же полтора года относительного покоя несколько отучили от подневольных скитаний.
Нет, Командор и его друзья порою в разговорах поминали места, где пиратствовали. Только они не пускались в подробные описания ландшафтов, в какие‑то местные особенности, по которым можно сразу определить, к каким берегам тебя занесло.
Да хоть бы и делились, попробуй удержи все в памяти, а и удержишь, никакой гарантии, что здесь когда‑нибудь видели развевающийся черный флаг с веселой кабаньей мордой.
Американский континент вкупе с многочисленными островами настолько велик и почти не населен, что сориентироваться без карты не представлялось возможным.
Большинство так называемых городов до сих пор представляли собой по существу небольшие поселки в окружении обширных поместий. Несколько таверн и постоялых дворов, пара казенных зданий как символ власти той или иной европейской страны, если городок чуть побольше – то форт, прикрывающий порт и поселение от возможных нападений любителей легкой поживы.
Далекие окраины, на которых один порядочный человек приходится на сотню авантюристов.
Что до Жаннет, то чернокожая рабыня вообще не разбиралась в бессчетном количестве островов, островков, а также в материковых берегах что Северной Америки, что Южной.
– Может, закричим? Позовем на помощь, – предложила Юля.
– Потребуем Страсбургского суда, – продолжила за нее Наташа. – Очнись! Толку‑то от наших криков? Ягуариха – преступница, но лишь во французских владениях. В остальных она – уважаемый человек со всеми необходимыми бумагами и справками. А мы ее законная добыча. Насколько здесь вообще действуют законы.
Ее подруга вздохнула в ответ.
По своей деятельной натуре она не могла оставаться безучастной к происходящему. Долгое заточение отнюдь не способствовало смирению женщины. Только силы и эмоции никак не могли найти выхода.
Оставалось наблюдать. Пусть это занятие во многом тоже лишено смысла, но все‑таки какое‑то действие, а не покорное сидение на одном месте.
Со шлюпки что‑то крикнули, и Юля немедленно сообщила своим приятельницам по несчастью:
– Кажется, испанцы. Надо было языки учить! А то ничего не понять. Сидим здесь, словно глухие.
С палубы ответили, а затем разговор перешел на английский.
Шлюпка пристала к борту. Хотя бригантина была невелика (по меркам двадцать первого века даже не судно, а суденышко), до каюты пленниц голоса доноситься перестали. Порою слышно было, что кто‑то что‑то говорит, но кто и что…
– Ну вот. Ничего не узнали! – На хорошеньком, хотя и грязном лице Юли было написано такое разочарование, будто знание в нынешней ситуации могло ей что‑то дать.
По губам Наташи скользнула легкая улыбка. Иногда непосредственность подруги и любовницы забавляла молодую женщину. А кроме того, установившиеся между ними отношения делали их как бы двумя частями одного целого.
Можно было бы сказать – тремя, но Сережа все равно был сам по себе. Единственный мужчина пребывал в своих делах и мирах, лишь изредка покидая их ради своих женщин.
У Наташи и Юли хватило ума и такта понять, что так и должно быть. Настоящий мужчина не может сидеть всю жизнь у женских юбок, насколько бы прекрасными ни были их обладательницы.
В коридорчике между каютами послышались шаги.
– Я – побочный сын лорда Эдуарда… – донесся голос, явно принадлежавший Ягуарихе.
Ответа женщины не разобрали. Чиновник, или кто там прибыл на борт бригантины, явно зашел вместе с сопровождающими в капитанскую каюту. Оттуда же звуки почти не доносились.
Лицо у Юленьки свидетельствовало об усиленном мыслительном процессе. Потом оно вдруг осветилось озарением, и женщина торжествующе выдохнула:
– Наташа! А я знаю, кто такой Ягуар.
– Я тоже знаю. Это Ягуариха.
– Нет, я не о том. Я знаю его, точнее, ее подлинное имя. Даже странно, что мы не догадались об этом раньше.
И такая убежденность в своей догадке звучала в ее словах, что Наташа поневоле заинтересовалась и спросила:
– Так кто это?
– Помнишь, что рассказывал Сережа и его друзья о семействе лорда? Так вот, наша похитительница – это леди Мэри.

– Вот мое каперское свидетельство. Вот открытый лист губернатора Ямайки с просьбой оказывать мне всемерное содействие. Это купчая на бригантину, подписанная ее прежним владельцем, а это собственноручное письмо дона Карлоса всем представителям Его Величества испанского короля.
Ягуар старательно передавал бумаги портовому чиновнику.
Чиновник, полноватый мужчина средних лет с благородной сединой в некогда черных усах, отодвигал каждый лист подальше от глаз, как это делают дальнозоркие люди, и лишь затем изучал каждую закорючку.
– С виду все законно, сэр, – вздохнул он, откладывая в сторону последнюю бумагу. – Только объясните мне, ради Бога, зачем дону Карлосу потребовалось срочно продавать «Сан‑Изабеллу»? Насколько знаю, он был очень привязан к своему кораблю.
– Объяснение достаточно простое, благородный дон, и сводится к одному слову, – улыбнулся Ягуар. – Деньги.
– Деньги? – переспросил чиновник с таким видом, словно не подозревал, что это такое.
– Да. Вот такие, – Ягуар передал гостю объемистый кошелек. – Дело в том, что я предложил дону Карлосу довольно порядочную сумму, да еще фрегат в придачу. Искушение было так велико, что устоять он не мог.
– Еще и фрегат?! – Глаза чиновника на краткое мгновение округлились.
– Видите ли, благородный дон, мне срочно понадобилось более быстроходное судно, чем то, которое было в моем распоряжении. Поэтому мы совершили этот обмен. Хотя, признаю, дон Карлос выиграл гораздо больше, чем ваш покорный слуга.
Чиновник пристально посмотрел на флибустьерского капитана.
Еще несколько лет назад они наверняка встретились бы врагами. Сейчас же заключен союз, и придраться вроде бы не к чему. Да и аргумент в виде увесистого кошелька действовал довольно впечатляюще.
«Какой он враг? – мелькнуло в голове чиновника. – Несколько лет назад этот флибустьер был всего лишь мальчишкой и не покидал отцовского поместья. Правда, отец его когда‑то неплохо отметился в здешних водах. Весьма неплохо, чтоб его черти взяли! Прости меня, Господи!»
Ему в голову не пришло, что в соседней каюте, дипломатично не показываясь на палубе, сидит еще один хорошо известный по прошлым делам человек, Луи Жуанель. Только настоящее имя человека давно забылось, и среди жертв и соратников он известен исключительно по кличке Милан. Коршун.
– Могу ли полюбопытствовать, какая цель привела вас в наш город? – спросил чиновник, отбросив никчемные благодаря последним соглашениям мысли.
– Нам надо закупить продовольствие и набрать свежей воды. Плавание было трудным, – спокойно сообщил побочный сын лорда. – После закупок мы немедленно уйдем.
Отказать в просимом чиновник не имел ни желания, ни причины. Не стал он и досматривать «Сан‑Изабеллу». Зачем, когда деньги уже получены?
– В таком случае больше не буду тратить ваше время. – Чиновник поднялся и вежливо склонил голову.
Впрочем, шляпу за весь разговор он так и не снял. Не счел нужным в присутствии тех, чьи соотечественники причинили столько несчастий многим из его друзей и родных. Пусть даже они теперь и стали союзниками наихристианнейшего короля.
Побочный сын, тоже в шляпе, вежливо вышел проводить чиновника до трапа.
– И вот что еще, – как бы между прочим сообщил капитан. – Говорят, неподалеку видели фрегат известного французского флибустьера де Санглиера.
Толстое лицо чиновника заметно дрогнуло.
– Санглиера?
В памяти мгновенно всплыла недавняя судьба Картахены.
– Да.
Сразу стало жарко.
– Один фрегат или флотилию? – с видимым напряжением спросил чиновник.
– Видели фрегат. Но вы же знаете, что другие корабли могли быть где‑то неподалеку. Я бы посоветовал принять все меры на случай появления пиратов.
– Обязательно, – пробормотал чиновник.
От его недавней неторопливости не осталось и следа. Теперь он старался как можно быстрее добраться до берега и предупредить коменданта о грозящей опасности. А заодно – втайне приготовиться к возможному отъезду.
В своей спешке испанец не обратил никакого внимания на оборванного пожилого матроса с затравленным взглядом. Хотя матрос упорно старался попасться на глаза законному представителю власти. Матросом тем был Лудицкий. Между прочим, бывший депутат Государственной думы.
Но чиновник ничего не знал ни о представительном органе, ни о стране, где таковой, на ее беду, возникнет. Да и знать не хотел. Находившийся где‑то неподалеку Санглиер волновал его куда больше, чем неведомо зачем возникшие партии, их дела и судьба представителей данных партий в чужих для них временах.
Вернее, Санглиер волновал очень сильно. О прочем же чиновник не стал бы думать, даже если бы ему кто‑нибудь о чем‑то таком рассказал.
Мало ли чего могут болтать люди.

– Отплыл, – вновь стоящая возле окна Юля произнесла это с таким чувством, словно, несмотря ни на что, ждала от этого визита каких‑то сдвигов в судьбе.
– Все они одинаковы! – вздохнула Жаннет.
Для нее‑то уж точно не было никакой разницы в подданстве хозяев. Что испанец, что англичанин, что француз, тут важен не язык, на котором он разговаривает, а насколько хорошо относится к своему имуществу. Рабы ведь тоже часть собственности. У хорошего хозяина ухожены, у плохого – мрут как мухи.
В этих краях никакой существенной разницы между нациями действительно не было. Разве что в таких мелочах, которые практически не играли никакой роли.
– Хоть бы по берегу походить, – вздохнула Наташа. – А уж помыться хочется так, что сил нет.
Любое приключение имеет весьма характерный запах. Запах пота и грязи.
– А если бы мы попробовали передать записку? – в очередной раз начала было Юля.
И ответила сама себе:
– Нет. С испанцами Сережа тоже воевал. Не прокатит.
Даже когда чиновник отбыл, появляться на палубе Коршун не стал. Шансов на то, что его узнают в лицо, практически не было. Милан не любил оставлять свидетелей своих подвигов. Разве что когда он в составе флибустьерских эскадр брал испанские города. Там творилось всякое, но кое‑кому из жителей удавалось выжить. Все‑таки не орды Аттилы нападали на них, цивилизованные европейские люди. Кое‑кто даже к дворянству принадлежал.
– Я говорил: все будет в порядке, – встретил Коршун капитана. – Главное – бумаги да подарок, соответствующий рангу.
Ягуар устало взглянул на своего помощника.
Может, пиратский капитан не должен был чувствовать утомление и апатию, когда плавание еще не закончилось. Но благородной воспитанной девушке подобное вполне пристало и осуждения вызвать не могло. Сейчас же перед Миланом стояла именно леди Мэри, а не какой‑то там лихой, не ведающий переживаний флибустьер.
– Я сказал про Санглиера. Особой надежды на этих олухов нет, но вдруг сумеют подготовиться к визиту нашего знакомого? – сказал Ягуар. – Если он вообще сюда придет. Дон Карлос показался мне весьма решительным человеком. Стрелять, думая, что женщины на борту, Командор не будет. Поэтому шанс у испанца есть.
Ягуар, нет, все‑таки леди Мэри вспомнила Санглиера в бою и про себя подумала: шанс этот исчезающе мал. Настолько, что его не стоит принимать в расчет.
– Ничего у него нет, – Коршун думал точно так же. – Как и у города. Разве что Санглиер сюда не пойдет. Хотя я бы на это надеяться не стал. Нам надо загрузиться быстрее и уходить куда‑нибудь к Бразилии.
– К какой Бразилии? – Леди Мэри вмиг позабыла свою апатию. – Нам надо срочно на Ямайку. Отец давно ждет.
Глаза Милана вновь забегали.
– Не дойдем мы сейчас до Ямайки. Надо затеряться, пропасть на время без следа, и уж тогда…
Возмущение захлестнуло девушку, как волна порою захлестывает корабли. Мэри едва сдержалась, чтобы изо всех сил не ударить Милана по выступающему носу, разбить в кровь, а потом еще хорошенько отхлестать по щекам.
И это мужчина! Сам согласился участвовать в похищении и едва ли не первым струсил при одном имени своего врага!
Разве Командор повел бы себя так?
О том, что выбор у Коршуна был невелик, Мэри вспоминать не стала.
– Мы пойдем на Ямайку, – отчеканила она ледяным тоном.
Дверь в каюту капитана захлопнулась. По одну ее сторону благородная дама размышляла о том, что в море она всех несогласных живо отправит за борт кормить рыб.
По другую сторону двери в узеньком коридоре примерно о том же думал Милан. Только в роли несогласных выступали те тупицы, которые никак не могут понять: ни до какой Ямайки в данный момент не дойти. Проще уж до луны или до Китая.
Но в чем согласны были оба – мешкать в порту не годилось. Только загрузиться перед дорогой, и немедленно в путь. Чем скорее, тем лучше. В идеале – прямо сейчас.

Любые планы хороши до тех пор, пока их не приходится воплощать в действительность. Пока нашли требуемое количество продовольствия, пока договорились о его цене… Местные жители потребовали столько, что торг продлился до самого вечера. Переплачивать лишнее было жалко. Даже риск задержки перестал казаться чем‑то чрезмерно опасным.
Погрузка началась только на следующее утро. Причем довольно поздно. То ли желая хоть чем‑то отомстить строптивым покупателям, то ли по своей лени испанцы открыли амбары и склады тогда, когда петухи давно забыли о восходе.
Дальнейшее тоже требовало немало времени. Перегрузить с берега на шлюпки, потом со шлюпок на корабль, разместить все в трюмах, да так, чтобы не болталось во время качки…
Пока возились, стала портиться погода. Вода в бухте покрылась барашками, а что творилось в открытом море, не стоит говорить. Да и все равно через узкую горловину выйти из порта не представлялось возможным. Оставалось ждать.
На берег никого не отпускали. Леди Мэри боялась невоздержанности моряков, как в смысле горячительных напитков, так и в смысле длинных языков. Что‑нибудь ляпнут, а потом как бы не пришлось расхлебывать.
Так продолжалось два дня. К вечеру второго волнение несколько стихло, и Мэри, посоветовавшись с Коршуном, решила рискнуть. «Сан‑Изабелла» с некоторым трудом сумела преодолеть проход и пошла на восток.
Вопреки желаниям благородной леди, двигаться пришлось туда, куда дул ветер…

16
Ярцев. Крушение

Этой же ночью, но уже после полуночи, стоявший в форту на часах Педро‑Родриго Гомес услышал странный звук. Звук доносился даже сквозь рокот накатывающихся волн, значит, был достаточно громким. Впечатление было такое, словно несколько кузнецов размеренно стучали молотками, но не по чистому металлу, а по металлу, чем‑то прикрытому, отчего звук получался несколько глуховатым, непривычным и неестественным.
Еще более странным было то, что перестук доносился со стороны моря. То есть оттуда, откуда никогда не приходило никаких странных звуков. И уже один этот факт поневоле вселял в душу тревогу, заставлял подумать о кознях, в очередной раз чинимых врагом рода человеческого против верных сынов церкви.
– Спаси и сохрани нас, грешных, заступница и покровительница, Матерь Божья! – привычно прошептал Педро‑Родриго, отставляя в сторону мушкет и усиленно крестясь.
Вначале показалось, что молитва услышана. Дьявольский, в чем солдат был почти убежден, перестук вроде бы прекратился, словно по наущению Божьему.
Педро‑Родриго собрался вознести благодарственную молитву Творцу, но звук возобновился, причем явно ближе. Вернее, он не прекращался, просто был отнесен порывом ветра в сторону, так, что из‑за вала, за которым старался спрятаться от пронизывающего ветра солдат, его не было слышно.
Что‑то неведомое, явно бесовское, грозно и неотвратимо надвигалось со стороны моря. Гомес не считал себя трусом. Вряд ли он испугался бы людей. Есть мушкет, есть шпага, значит, можно драться до последнего.
Но как бороться с дьяволом? Оружие помочь не в силах. Разве что крестом и молитвой…
Солдат опустился на колени, вознося горячую мольбу всем святым заступникам, каких он знал. А знал он, как истинный католик, немало.
Молитва подействовала. Форт располагался у самого входа в бухту почти у уреза воды. Звук приблизился, ритмичные молоточки стучали в мозгу отзвуками преисподней. А затем адское наваждение прошло мимо, стало отдаляться в сторону бухты.
Спасен!
Не в силах сдержать охватившие его чувства, Педро‑Родриго поднялся с колен и во весь голос запел благодарственный псалом.
Звук оборвался где‑то в порту. Вот что крест и молитва делают! Изыди, сатана!
Псалом все еще звучал, когда откуда‑то из‑за вала выскочили двое человек. Педро‑Родриго увидел два направленных на него ствола, и правая рука, которой он только что накладывал на себя очередное крестное знамение, безвольно опустилась.

Город спал, не подозревая, что уже захвачен. Те, кто об этом знал, молчали. Не потому, что отправились в мир иной, где нет ни печалей, ни воздыхания. Жертв почти не было. Не считать же несколько синяков да шишек!
Но знающие сидели под стражей в каземате форта. Другие – в каком‑то складе в порту. Третьи – в доме коменданта. Кого где настигло внезапное знание…
Спасательная шлюпка лежала в порту, почти вытащенная на берег. Рядом с ней оставались Кузьмин и Ардылов. Больше для порядка. Все равно в мире пока не было никого, кто сумел бы запустить дизель и управлять самоходной лодкой.
Остальные флибустьеры во главе с Кабановым и Ширяевым рыскали по городу. Сопротивления не ожидалось. Случившееся было настолько внезапным, что налетчики казались горожанам порождением ночных кошмаров или посланниками дьявола.
Гораздо хуже, что в гавани, кроме пары мелких каботажников, не было кораблей. Командора вела надежда застать здесь «Сан‑Изабеллу». Но надежде свойствен обман.
И несколько радовала предполагавшаяся добыча. Пусть люди пошли за своим предводителем бескорыстно, только для того, чтобы помочь в тяжелую минуту, но надолго ли хватит альтруизма у людей, своей профессией к нему несклонных? Да и надо хоть чем‑то порадовать своих моряков, сделать так, чтобы поход для них был ненапрасным. Даже если сам не сможешь достичь цели…
Главное – не задерживаться здесь сверх необходимого. Снять сливки и двигать дальше в поисках удравшей бригантины.
О том, что бригантина снялась буквально за несколько часов до прибытия флибустьеров, Кабанов узнал у захваченного в плен коменданта.
Ягуар снова перехитрил Командора. В который раз, что вызывало к нему определенное уважение, ничуть не мешавшее закономерной ненависти.
Гарнизон форта был нейтрализован на редкость тихо. Солдаты и офицеры спросонок даже не попытались оказать сопротивления. Тем более что жизнь им гарантировали, особых богатств у служивых быть не может. Ради чего погибать?
Пираты рассыпались по улочкам. Полсотни флибустьеров на городок – не так‑то много. Все жители имели в домах оружие, при желании и некоторой организации победили бы не умением, так числом.
Организация была нарушена, массового желания не возникло. Человеку свойственно рассчитывать на лучшее. Сдамся, может, как‑нибудь обойдется. Лишь где‑то кто‑то не выдержал. Не то от избытка отваги, не то спросонок выстрелил и тут же схлопотал ответную пулю.
Тишина была нарушена. Более беспокойные стали пробуждаться, выглядывать наружу, а темнота скрывала количество врагов, делала происходящее еще более страшным.
Флибустьеры вторгались в дома, первым делом отнимая оружие. Следовало бы перекрыть выходы из города, только на это не было сил. А тут еще кто‑то стал сопротивляться, вступил в перестрелку, короткую, но оттого не менее досадную…

«Вепрь» покачивался на волне в паре миль от берега. Ветер был крепким, к тому же ночь. Темнота отнюдь не была кромешной. Луна приближалась к полнолунию и изливала достаточно света. Но находившиеся на палубах предпочли бы день. Тогда можно было бы без проблем войти в гавань и поддержать своих, уже высадившихся товарищей. Все‑таки полусотни человек на целый город мало. Даже если эта полусотня прошла огонь и воду, не зная поражений.
– Надо как‑то помочь нашим. – Гранье, на правах канонира вынужденный остаться на борту, не находил себе места.
– Сам, блин, думаю, как нам войти, – признался Валера.
Нет ничего хуже, чем оставаться в стороне в решающую минуту и гадать, как происходит дело.
Все‑таки лунного света не всегда достаточно для сложных маневров. Или достаточно?
Оба оставшихся на фрегате офицера долго ходили в море. Оба понимали возможный риск. И оба были готовы на него пойти. Только бы не оставаться в пассивной роли даже не зрителей, а лиц, вообще не допущенных на спектакль.
– Билли! – позвал штурман.
– Здесь. – Бывалый боцман вырос рядом.
– Как настроение команды?
Боцман степенно провел рукой по бородке, которую обычно называют шкиперской, и доложил:
– Люди рвутся в бой. Говорят, надо попробовать войти в гавань сейчас, не дожидаясь дня.
Офицеры переглянулись.
– Судьба! – Гранье широко улыбнулся.
– Судьба, – повторил за ним Ярцев и добавил: – Риск, ядрен батон, дело благородное.
Людей на фрегате не хватало. Все‑таки недавние потери сказались не лучшим образом, да и среди оставшихся было много канониров. Матросы уже были на берегу.
Но корабль все равно осторожно двинулся к берегу. Парни с бака не меньше начальников желали скорее присоединиться к товарищам.
Шли при слабом свете, почти без парусов, старательно пялясь в окружающую тьму.
Берег надвигался. Разожженный на форту костер служил единственным ориентиром, указывающим вход в гавань. Он был уже совсем близко, этот ориентир, равно как и вход, когда слух резанул крик впередсмотрящего:
– Бурун прямо по носу!
– Лево на борт! – Шкипер остро пожалел, что рядом нет Кузьмина. Вот кто виртуозно управлял любым судном, совершая порой невозможное! И в противоречие с предыдущей командой: – Отдать якорь!
Фрегат стал поворачивать, но, увы, поздно.
Якорь вообще заело, и корабль продолжил свое самоубийственное движение к берегу.
Моряки почувствовали удар так, словно подводный камень врезался не в корпус корабля, а в их тела. Но корабль для моряка – это больше чем тело. Это жизнь.
Сейчас этой жизни угрожала опасность. Вода жадно устремилась внутрь корабля, стараясь заполнить его, утащить к себе. Никаких водонепроницаемых переборок не было, их время еще не настало хотя бы потому, что не из чего было изготовить, поэтому бороться с поступающей водой было исключительно трудно. Чтобы не сказать – бесполезно. Точно так же нельзя было использовать пластырь, о котором моряки «Некрасова» прекрасно знали. Как подвести его под пробоину, когда на бортах натянуты ванты, и провести что‑то вдоль корабля элементарно не получается?
Спасла близость берега. Та самая, которая перед тем едва не погубила.
Пока матросы лихорадочно откачивали воду, Валера каким‑то чудом успел воспользоваться инерцией, и резкий толчок, сваливший многих, известил о том, что фрегат выбросило на песок пляжа. Еще несколько ударов, крен, а дальше то, что в народе частенько именуется одним емким словом: приплыли.
В прямом и переносном смысле.

Утро принесло флибустьерам и радости, и огорчения.
Город был захвачен легко, без потерь со стороны нападавших. С противоположной было убито несколько пытавшихся оказать сопротивление горожан. Кое‑кому из жителей удалось бежать. Штурм осуществлялся со стороны гавани, и все выходы из города были свободны. Но сбежавших было немного. Надо было сообразить, что, собственно говоря, происходит, успеть собраться или хотя бы оседлать лошадь. А многие ли способны отреагировать настолько быстро, да еще спросонок, ночью?
Да и имущество бежавших оставалось на месте. То есть с добычей все обстояло нормально. Надо было только собрать ее, оприходовать, а затем поделить в соответствии с правилами.
Вот только… Ох уж это «но»!
Увозить сокровища было решительно не на чем. «Вепрь» приткнулся к берегу у самого входа в бухту. Пробоина в кормовой части фрегата была настолько велика, что ни о каком плавании не могло быть и речи. Оставалось загадкой: как корабль вообще смог дотянуть до берега, когда по всему он должен был затонуть еще на подходе?
Ремонт обещал быть долгим, да и то, если непогода не прикончит поврежденный корабль раньше, чем его удастся залатать и спустить на глубокую воду. Волны с легкостью разбивают любой корабль, выброшенный из родной стихии на берег.
Возникла дилемма. Для ремонта корабль необходимо было разгрузить. Снять с него артиллерию, освободить трюмы от груза, а крюйт‑камеру – от запасов пороха и ядер. Все это требовало немало рабочей силы и времени. Но, спасая корабль, приходилось оставить город без присмотра. Отказаться от добычи, не обращать внимания на горожан, многие из которых по любому счету не относились к беднякам. Сбор причитающейся мзды тоже требует людей. Людей опытных, безжалостных, не способных купиться на лицемерные жалобы и искренние слезы. Жители прибрежных городов почему‑то не любят расставаться со своим имуществом, даже если в противном случае им грозит смерть.
И, разумеется, лишиться положенной доли богатств тоже было невозможно. Ради чего тогда шли на риск? Да и жить после похода на что‑то надо…
На счастье, выручили чернокожие рабы. Они так ненавидели своих хозяев, что рады были досадить им хоть чем‑либо. Дать им волю – они бы вырезали местных жителей подчистую, не считаясь с дальнейшими последствиями. Такую волю дать ни один флибустьер им не мог и не собирался. А вот использовать на физических работах – дело другое.
Еще до полудня невольники под руководством команды приступили к разгрузке аварийного фрегата. При помощи талей спускали на песок орудия, по импровизированным сходням свозили на берег многочисленные бочки с порохом, водой, ромом, солониной… Работы продвигались медленно, сказывался недостаток опыта, да и труд был действительно тяжел, но все‑таки…
Другая группа приступила к сооружению волнолома. Перед кормой фрегата в воду забивались тут же изготовленные сваи. Благо, глубина была невелика, и это было реально. Потом их можно соединить горизонтальными бревнами, как следует закрепить получившуюся конструкцию, и защита будет готова.
Идея волнолома целиком принадлежала Ярцеву. В здешние времена она была практически неизвестна. Хотя что может быть проще? Волны обрушиваются на преграду, теряют при этом большую часть своей силы и уже безопасными достигают корабля.
Разве что при сильном шторме наскоро изготовленное сооружение устоять однозначно не сможет, и бревна, призванные защищать, хуже любых волн обрушатся на оберегаемый ими корабль. Но тут уж оставалось только рисковать да молить богов, чтобы никакого шторма не было. Без того ветер оставался достаточно крепким, затрудняющим любые работы. Лодки едва удерживались на месте. В конце концов, одна опрокинулась, и еще чудо, что обошлось без человеческих жертв.
После этого волнолом делали лишь со спасательных шлюпок. Те еще как‑то выгребали при помощи своих дизелей, удерживались на месте, хотя со снятым по необходимости верхом, грозили перевернуться ничуть не хуже своих весельных подруг.
Не меньшая работа кипела в городе. Группы флибустьеров старательно, квартал за кварталом, прочесывали дома, проводили ревизию вещей и денег, отбирая из этого самое ценное, то, что реально можно вывезти, не перегружая сверх меры корабль. При том, что и корабля‑то не было. Его еще предстояло починить. В противном случае сокровища рисковали остаться на месте. Вместе с теми, кто их себе только что присвоил.
А Командор тем временем при помощи Калинина допрашивал местное начальство. Собственно говоря, его интересовала одна группа вопросов. Что делала здесь «Сан‑Изабелла», когда и куда ушла и не сходил ли кто‑нибудь с ее борта?
Если бы удалось подойти к городу на несколько часов раньше!
Черт знает что! Похоже, судьба в самом деле здорово ополчилась на своего недавнего любимца, в который раз устроив ему опоздание.
Похищение, утренняя встреча с «Кошкой» и «Изабеллой», теперь вот опять…
Ругать было некого. Разве что шторм, доставивший хлопоты «Вепрю» по дороге. Но погоду ругать бесполезно. Как и городское начальство, у которого не было ни малейших оснований задерживать судно союзной державы, к тому же снабженное всеми положенными документами.
Тем не менее Командор вполне мог выместить избыток отчаяния на пленных. Убивать бы не стал, но выкуп наложил бы такой, что по уплате впору идти по миру.
На свое счастье, кое‑кто отметил: «Сан‑Изабелла» двинулась на восток почти вдоль берега. Это не означало, будто что‑то могло помешать ей свернуть затем в открытое море и направиться к Ямайке. Лишь ветер, упорно дувший от столицы британских колоний, давал надежду, что хотя бы пока Ягуар вынужденно продолжает лежать на прежнем курсе. Ветер был союзником Командора.
Выкуп оказался не настолько велик. Своим Командор коротко сказал, что времени рассиживаться нет. Без того увезти лишнее будет немалой проблемой. И то, если удастся отремонтировать корабль. Те два каботажника, что были захвачены в гавани, доверия не внушали.
И самая плохая новость ждала Кабанова у ставшего родным корабля. Судя по всему, погода вновь ухудшалась настолько, что еще до ночи грозила вновь разродиться штормом.
– Не знаю, успеем ли хоть волнолом поставить. Фрегат мы, как могли, облегчили, но дальше… Блин! И дернуло меня переть сюда ночью! – в сердцах докончил Валера.
– Ты хотел как лучше. – Командор не позволил себе ни одного упрека. Помнил: Валера даже толком не оправился от ранения.
– Мало ли кто что хотел, блин! Главное – что получилось в итоге! – шкипер в сердцах загнул такой оборот, которому позавидовал бы видавший виды боцман.
Билл тоже был здесь. Только несколько в стороне, и за посвистом усиливающегося ветра ничего не расслышал.
Хотя что такое мат? Пустое сотрясение воздуха…

17
Лорд Эдуард. Тревоги

В последние годы сэр Чарльз спал крепко только первую половину ночи. Потом сон плавно перетекал в дрему. Ту, которая находится на грани с явью. Даже порою просыпаешься, видишь тускло горящий ночник и начинаешь задумываться – а может, встать? Зачем лежать, когда уже проснулся?
Только делать в такую рань еще нечего. Разве что шастать по дому неприкаянным привидением да пугать случайно подвернувшихся слуг.
Пугать никого не хотелось. Шляться – тоже. Это же надо выбираться из кровати, одеваться. Ну его! Тогда гораздо полезнее подумать, наметить нечто нужное на следующий день или неделю. Потом закрутят дела, и может элементарно не хватить времени на размышления и планы. Только успевай принимать решения да следи за их претворением в жизнь.
Порой мысли незаметно вновь переходили в сон. Но и во сне, казалось, сэр Чарльз продолжал раздумывать над очередными проблемами. Разве что с некоторым несвойственным яви оттенком. Где‑то более‑менее здраво, а где‑то – на грани сонного бреда.
Потом, выбираясь из кровати, приходилось отсеивать многое. Если, конечно, перед тем удавалось вспомнить.
Сейчас сэр в очередной раз задремал. Только на этот раз в душу внезапно вторглась тревога. Словно откуда‑то стала угрожать опасность. Может, незримая, однако незримая – еще страшнее.
Толстяк попытался перевернуться на другой бок, однако немедленно уловил едва слышный скрип открываемой двери. Рука потянулась к столику, на котором в последнее время всегда лежали заряженные пистолеты. Пальцы привычно сомкнулись на изогнутой рукояти, а большой уже потянул собачку.
– Не делайте этого, дорогой друг.
Знакомый голос прозвучал неожиданно, однако пальцы сразу выпустили оружие из рук.
Сэр Чарльз повернулся и открыл глаза.
Перед ним с подсвечником в руке стоял лорд Эдуард. По ночному времени в халате и колпаке и уже поэтому лишенный привычной чопорности джентльмена.
Тени ложились на лицо так, что оно казалось древним. Словно всегда холеный, ухоженный губернатор в одночасье превратился в глубокого старика.
– Простите, благородный лорд, – извинился Чарльз слегка осипшим со сна голосом. – Ваше появление наложилось на кошмар, и я подумал было…
Что именно он подумал, сэр уточнять не стал. Наверное, сам не сумел внятно изложить возникшую внезапно тревогу.
– Бывает, дорогой друг. Вы не возражаете, если я присяду?
– Разумеется. – Чарльз сам изменил положение на полусидящее, дабы не выглядеть невежей перед лицом старого друга.
Эдуард опустил подсвечник на столик и как‑то устало погрузился в стоявшее неподалеку кресло.
– Простите за позднее вторжение. Мне подумалось: вдруг вы тоже не спите? – Лорд тяжело вздохнул.
Час был скорее ранним, чем поздним. Но уточнять данный факт сэр Чарльз деликатно не стал.
Он, тяжело кряхтя, выбрался из кровати, облачился в халат, уселся во второе кресло и лишь тогда осведомился:
– Пришли дурные известия?
Лорд отрицательно качнул головой:
– В том‑то и дело, дорогой друг. С тех пор, когда у Ямайки видели «Лань», никаких известий ни о Санглиере, ни… – лорд на секунду запнулся, – о Ягуаре.
Чарльз шумно вздохнул. Он сам давно волновался о пропавших без вести моряках «Дикой кошки». Ладно, пусть не о моряках, только о капитане. Матросов всегда хватает, а настоящий капитан – большая редкость. Если же она… он вырос чуть не на твоих глазах, то вообще…
– Вы же сами ходили в море, знаете, сколько там бывает случайностей, – толстяк постарался придать своему голосу уверенность, которую не ощущал. – Был такой ураган, что фрегат вполне могло занести на край света. Да и теперь ветра чаще дуют встречные. А если добавить какие‑нибудь повреждения… Объявятся. Надо только подождать еще немного.
– Сколько можно ждать? Все реальные сроки давно миновали. Да и факт появления «Лани» говорит о многом. Причем исключительно плохом.
– Почему обязательно о плохом? Напротив. Меня данный факт весьма обнадеживает, – на этот раз Чарльз не лицемерил.
– Я что‑то не понимаю вас, мой друг, – признался Эдуард.
Толстяк закатил вверх глаза, словно призывая в свидетели небо, и терпеливо произнес:
– Посудите сами. Как мы установили, Санглиер покинул Пор‑де‑Пэ на двух кораблях. У Ямайки же видели только бригантину. Значит, их либо разлучил все тот же ураган, либо «Вепрь» погиб в борьбе со стихией. Я намеренно опускаю вопрос: удалось ли флибустьерам высадить на остров лазутчика? В данный момент это не играет основополагающей роли. Главное – раз Командор пытался выяснить, не здесь ли похитители, то повстречать их в море ему не удалось. То есть страшного ничего произойти не могло.
Оба старых приятеля прекрасно сознавали, что встреча с Командором могла быть последней для любых самых умелых моряков. Тем более произойди она корабль на корабль.
– Хорошо. Они не повстречались, – согласился лорд Эдуард. – Тогда где же «Дикая кошка»?
На этот вопрос никакого ответа у Чарльза не было. То есть вариантов было тьма, и решать, какой из них сбылся, – нечто равносильное гаданию.
О том, что практически все они не сулили команде фрегата ничего хорошего, не стоило и говорить. Море часто забирает корабли и суда и при этом, как правило, тщательно хранит тайну их исчезновения.
Лорд Эдуард прекрасно знал все сам. Не один год ходил в здешних водах и мог при желании рассказать многое. Но желания рассказывать не было никакого.
Так что неизвестно, что хуже – встреча с Командором или капризы стихии. Санглиер хоть не лишен известного благородства.
– Надо что‑то делать, Чарли. – Фамильярное обращение обычно сдержанного лорда говорило о многом.
– Что, Эдуард? – вопросом отозвался толстяк.
– Вывести эскадру и попробовать найти «Кошку».
Чарльз вздохнул в очередной раз. Он всецело разделял горе друга, да только не видел способов реально помочь.
– Где мы ее найдем? Архипелаг велик. Фрегат могло занести куда угодно. Будем только зря болтаться по морю.
– Должен быть какой‑то шанс, – без уверенности возразил Эдуард. – Нельзя же сидеть сложа руки!
– В первую очередь нельзя оголять Кингстон. Санглиер в любую минуту может попытаться отомстить. Мы уже сталкивались с подобной наглостью нашего знакомца. Еще одного разгрома столицы нам не простят.
Толстяк вновь закатил глаза. Только намекал он уже не на небесных обитателей, а на конкретных людей. Тех, которые сидят повыше, чем любые губернаторы.
Что будет на том свете, не ведомо никому. Зато каждый знает, какое наказание он может понести на этом.
Лорд все понимал. Только его нынешнее состояние не позволяло воспринимать ситуацию полностью адекватно. Казалось, стоит приложить усилия, и пропавший фрегат будет найден. А дальше – победителей не судят.
– Чарли, пойми! На корабле моя дочь! – проникновенно сказал Эдуард.
– Все понимаю. Ты тоже пойми: найти корабль в море невозможно. Нам остается молиться и надеяться, что правда восторжествует не только на небе, но и на земле. Они должны выбраться сами. Такая… такой, как Ягуар, нигде не пропадет. Мы же сами учили ее, – окончательно запутался в родах сэр Чарльз. – Надо только немного подождать, и все обязательно будет хорошо.
Он говорил с другом, как говорят с тяжелобольными. Нечто, похожее на правду, однако не являющееся ею в строгом смысле. Правда порою убивает. Лорд Эдуард очень сдержанный человек, настоящий джентльмен. Но даже у джентльмена порой бывают чувства. Утрата единственного ребенка – разве не горе?
Ничего. Это виновата ночь. Днем, на людях все пройдет. Ночь – пора переживаний.
– Сколько можно ждать? – голос лорда предательски дрогнул.
Он здорово раскаивался, что согласился на авантюру. Тем более раз Командор и так собрался покинуть Карибское море. Жаль, дороги назад уже не было.
– Кто знает? Вспомни, порой люди возвращаются спустя месяцы. Ни за что не поверю, будто фрегат мог утонуть. Но получить повреждения – запросто. Может, вообще ничего не случилось, и Ягуар всего лишь спрятался на время от Санглиера. Такой вариант тебе в голову не приходил?
– Но… – вновь начал лорд.
– Что, Эдди? Все равно мы его не найдем. А здесь каждый корабль может оказаться полезным. Лучше тщательнее будем опрашивать прибывающих. Свяжемся с союзниками, – на последнем слове губы толстяка презрительно дрогнули. – У Ягуара хорошие рекомендательные письма. В случае чего никто не посмеет ему отказать в убежище и помощи. А испанские владения пока куда обширнее наших.
– Да. Надо обязательно связаться. – Лорд Эдуард сейчас был готов схватиться за любую соломинку. – У них и флот пока больше. Могли что‑нибудь заметить.
– Вот, – довольно кивнул Чарльз. – С утра напишем соответствующие послания и отошлем с первой оказией.
Оказия могла найтись через месяц, если не позже. Союз против врага отнюдь не означает пылкую дружбу. Контакты происходили несколько чаще, чем в прошлые годы, однако регулярными их не назвал бы ни один оптимист.
– Скоро придут донесения лазутчиков с Гаити. Тогда узнаем, как дела у Санглиера и куда подевался его фрегат, – добавил толстяк, чуть подумав.
Судя по ощущениям, время близилось к утру. Ложиться спать было бесполезно.
Сэр Чарльз поднялся, прошел взад‑вперед по спальне и предложил:
– Пойдем в кабинет. Подумаем, что отписать испанцам.
Эдуард посмотрел на старого друга с такой благодарностью, что последнему стало неловко.
Он‑то ничего не сделал.
Только черствым считать сэра Чарльза не стоило. Он сильно переживал из‑за леди Мэри. Вся разница – в отличие от ее отца головы Чарли не терял. Никогда.

18
Калинин. Верховая прогулка

Город был в панике. Она началась практически сразу после прибытия гонца от соседей. Принесенная новость была потрясающей. Санглиер почти без выстрела под покровом темноты сумел захватить форт, а затем и жилую часть поселения.
Гонец рассказал обо всем только команданте, но весть с быстротой лесного пожара облетела всех, от богатейших донов до последних нищих. Каким образом? Кто знает? Дурные новости порой имеют свойство распространяться сами собой, даже без видимых разносчиков информации.
Прошло немного времени, и случившееся стало известно на застрявших в гавани из‑за бушевавшего шторма судах. Выйти в море моряки не могли. Волны не пустили бы их, выбросили на прибрежные скалы. Оставалось надеяться, что тот же шторм сумеет помешать Командору продолжить рейд.
Или для него даже буря не является помехой? Если так, то никто не удивился бы. Молва склонна преувеличивать удачливость тех, кто хоть чем‑нибудь выделился из толпы.
Потом в город стали прибывать беглецы. Их было совсем немного. На загнанных лошадях, бросившие дома и имущество, на все вопросы лишь безнадежно махавшие рукой…
И пусть наяву вырвавшихся из лап флибустьеров было больше, просто часть выбрала для бегства другие направления, будь то леса или отдаленные поместья, жителям казалось, будто лишь заявившиеся в город счастливцы и есть те единственные, кто сумел избежать ада.
В том, что у соседей творится ад, не сомневался никто.
Наиболее дальновидные стали готовиться к отъезду сразу после появления гонца. Другие – несколько позже. Одни моряки были в гораздо худшем положении, ибо как бросить судно? Вернее, бросить можно, но на что тогда жить?
И в то же время в горожанах еще жива была вера в чудо. Готовились к бегству многие, уехали пока только единицы. Все остающиеся устремились в многочисленные храмы молить у Бога милости. Милость заключалась в том, чтобы безбожный Командор, по мнению испанцев он не мог быть иным, раз уж являлся исчадием ада, повернул в другую сторону, вернулся к себе на Гаити вместе с добычей. В идеале – сгинул бы в морской пучине где‑нибудь по дороге вместе со своими соратниками.
Молились не только горожане. Молились воины гарнизона. Их было не так уж мало, возможно, гораздо больше флибустьеров. Но солдаты прекрасно понимали, насколько переменчиво военное счастье, и не находили в себе достаточно сил, дабы повернуть удачу на свою сторону.
Несколько гонцов унеслись в разные стороны. Они везли даже не сообщение и не просьбы – вопль о помощи. Команданте просил у всех немедленной помощи, говоря: в противном случае жертвой алчного флибустьера будет не один город, а целых два. Или тогда уже не целых два. Пиратские флотилии грабили испанские города столько лет, если не веков, и часто после очередного налета от городов не оставалось почти ничего.
Ночью в городе почти никто не ложился. Надо быть фаталистом и здорово верить в свою удачу и в помощь святых покровителей, дабы предаваться отдыху в какой‑то сотне миль от очередного местопребывания Командора. О штурме Картахены были наслышаны все, разве что молва чуть извратила действительность и постоянно говорила о многочисленных жертвах как среди военных, так и среди обывателей.
В свете переживаний и ожидания худшего как‑то незаметным остался въезд в город на следующий день благородного дона в сопровождении черного слуги.
Дон был сравнительно молод. Ему не было еще тридцати. Чуть выше среднего роста, темноволосый, одетый в богатый, лишь пыльный после дороги костюм, при длинной шпаге у бедра и паре пистолетов за поясом.
Приехавшие были одвуконь, да еще помимо этого пятая лошадь везла на себе тюки с какой‑то поклажей.
Первым делом дон отыскал в городе трактир. А что другое можно искать после долгой дороги? Что дорога была долгой, прекрасно было видно по платью незнакомца, да и потом, все живущие поблизости были известны трактирщику наперечет.
– Обед! – коротко распорядился незнакомец, устало опускаясь на лавку.
И, подтверждая серьезность своих намерений, бросил на стол золотую монету.
Монета исчезла в руках трактирщика так быстро, словно ее никогда не было.
Пока жарилось мясо, хозяин собственноручно принес богатому посетителю кувшин вина.
– Надеюсь, высокочтимый дон соизволит немного подождать. – Трактирщик был самой любезностью.
Еще бы! Сдачи здесь не полагалось, а монета с лихвой перекрывала самый изысканный обед, да еще не на одну персону, а минимум на десять.
– Соизволю, – буркнул незнакомец.
Он смерил трактирщика внимательным взглядом, словно решая, насколько можно ему доверять в таком важном деле, как приготовление пищи.
Попутно незнакомец осмотрел зал. Народу по относительно раннему времени было немного. Компания каких‑то забулдыг да с десяток состоятельных горожан, заявившихся сюда не то выпить вина, не то послушать последние новости.
Сразу бросалось в глаза, что среди собравшихся не было ни моряков, ни военных. Моряки по случаю непогоды находились на кораблях. Военных же команданте в предвидении возможных боевых действий не отпускал из форта. Причем не только солдат, но даже офицеров.
– Издалека путь держите, сеньор? – Трактирщик благодаря своей профессии пользовался некоторыми привилегиями и мог задать вопрос, который вертелся на языках у его постоянных клиентов.
– Издалека, – небрежно кивнул незнакомец. – Хотел присмотреть себе участок, но у ваших соседей едва не попался каким‑то пиратам, уже захватившим город.
Лица всех посетителей, включая забулдыг, немедленно повернулись к незнакомцу. Никто даже не пытался скрыть мгновенно возникший интерес.
– И как вам удалось выбраться? Или вы узнали о флибустьерах заранее? – осторожно осведомился трактирщик.
– Никто меня не предупреждал, – вздохнул незнакомец. – У самого въезда в город меня остановили трое головорезов и на ломаном испанском с добавлением французских слов потребовали слезть с коня и отдать кошелек.
– И вы… – не удержался кто‑то из горожан.
– Я застрелил одного негодяя. – Незнакомец окинул спрашивающего ледяным взглядом, так что напрочь отбил охоту задавать дальнейшие вопросы, но потом вдруг улыбнулся. – Правда, после этого мне пришлось спасаться бегством. На мое счастье, флибустьеры опомнились не сразу. Когда же опомнились, расстояние было велико для прицельной стрельбы. Поэтому их пули просвистели мимо. Иначе я тут бы не сидел.
По залу пронесся гул, в котором явственно сквозили нотки восхищения.
– Спасибо святому Антонию, моему небесному покровителю, который пришел на помощь своему верному слуге в трудную минуту, – словно спохватившись, добавил незнакомец и с чувством перекрестился.
Посетители привычно последовали его примеру. Отчего бы правоверным католикам не перекреститься лишний раз и не вознести молитву Создателю? Тем более он наглядно продемонстрировал свое могущество и спас из рук разбойников одного из своих сыновей.
Те, кто не был спасен, вспомнились по контрасту. Мол, вот что бывает, когда на кого‑то не проливается милость Божья.
– Как вы думаете, высокочтимый дон, какие планы у этих исчадий ада в дальнейшем? – спросил какой‑то худой горожанин с явным опасением услышать худшее.
– Какие у них могут быть планы? Соберут добычу да и отправятся ее проматывать. Разве бывало иначе?
– Но вдруг они решатся продолжить рейд? – робко высказал предположение другой горожанин, в противоположность первому – с заметным брюшком.
– Бросьте, – презрительно бросил незнакомец. – Вы что, не знаете эту публику? Налетят на один город, ограбят и сразу уходят к себе. Ни разу не слышал, чтобы после этого пираты пытались атаковать что‑то другое. Видно, не хотят рисковать награбленными сокровищами.
Мужчина с брюшком с облегчением перевел дух. Словно незнакомец дал ему надежду. Даже не дал, подтвердил то, во что едва верилось.
Тем временем трактирщик наконец принес заказанные блюда. Путник с явным удовольствием принялся за еду. Да и как иначе, после долгой дороги?
Потом незнакомец прервал трапезу, отпил вина и, кивнув за окно, где была видна бухта с полудюжиной болтающихся на якорях кораблей, небрежно поинтересовался:
– А что у вас делает британская бригантина?
Словно один факт пребывания в испанской гавани давних врагов и нынешних союзников оскорблял его чувства.
Сразу несколько голов повернулось к окнам, выглядывая чужой корабль.
– Так это же «Сан‑Изабелла»! – произнес мужчина с брюшком.
– И?.. – вопросительно протянул незнакомец.
– Бывшая бригантина дона Карлоса, которую тот продал какому‑то знатному англичанину. Англичанин, кстати, имеет каперский патент против французов. Только непонятно, что он думает делать с этаким суденышком против Санглиера? Тот, как мы слышали, успешно громил целые флоты.
Незнакомец скептически взглянул на кораблик. На таком только и идти на легендарного Командора!
Но было в глазах незнакомца и что‑то еще, напрочь ускользнувшее от внимания обывателей.
– Долго вы собираетесь терпеть таких союзничков? – осведомился приезжий. – Все флибустьеры одинаковы. Сейчас он против французов, а завтра будет против нас. Разве неясно?
– Они ведут себя довольно мирно, – отозвался горожанин с брюшком.
– Конечно, мирно! Их просто на берег почти не выпускают! – язвительно вставил худой.
– Кто? Команданте?
– Нет. Их капитан. Может, знает своих моряков и не хочет скандала. До ближайших британских владений далеко, – высказал предположение худой.
– Да, до ближайших британских островов не близко, – согласился незнакомец.
Он явно о чем‑то задумался, весь ушел в себя.
– Хозяин! Комнаты не будет? – вдруг встрепенулся гость. – Хочу немного отдохнуть с дороги.
– Как же не будет? Есть хорошие комнаты. Пойдемте, я вам покажу на выбор, – засуетился трактирщик.
Да и как не суетиться, если любой постоялец – это в первую очередь твой доход.

Из трех предложенных комнат Аркадий выбрал с видом на порт. Отсюда была хорошо видна небольшая, но довольно удобная гавань, барашки волн на воде, раскачивающиеся корабли, среди которых наметанный глаз давно выделил бригантину под британским флагом. Очевидно, поднимать черный флаг с дикой кошкой в чужом порту показалось Ягуару неуместным.
В прежней жизни Калинин никогда не задумывался, храбр он или трусоват. Не было необходимости. Закончил в свое время иностранный факультет университета, достаточно свободно говорил на трех языках. Вместо работы по специальности занялся бизнесом. Не сразу, но дела постепенно пошли в гору. Появились деньги, хорошая машина, дом, то, что, по мнению многих, является главным составляющим счастья.
А потом был злосчастный круиз. Страх, растерянность, борьба за свою жизнь… Поневоле пришлось научиться каким‑то азам морской службы, порой браться за саблю, мушкет, пистолет…
Визит вдвоем с Командором в испанский городок, едва не закончившийся плачевно, был первым случаем, когда Аркаше пришлось действовать не среди толпы таких же, как он, нечаянных путешественников во времени, а всего лишь вдвоем. Правда, с самим Командором.
С этого момента Калинин почувствовал, что первоначальный страх стал куда‑то уходить. Уступать злому чувству, которое можно выразить тремя словами: «Нас не возьмешь!»
Уже потом, много позже, превратившись с тем же Командором в пленников Коршуна, Аркаша вел себя достойно во всех отношениях.
Или сказалась вера, что ставший предводителем Кабанов непобедим, а заодно и в собственную удачливость, до сих пор спасавшую там, где порою гибли более умелые?
План примитивной разведки Калинин предложил сам. Раз шторм возобновился, то почему бы не поискать следы Ягуара в следующем порту? Не обязательно же гордый беглец станет рисковать, болтаясь в такую погоду в море? Тем более, историю о том, что «Кошка» в предыдущем шторме уцелела чудом, Аркадий сам слышал от пленников. А бригантина поменьше фрегата.
Отпускать Аркашу Командор не хотел. Но и оставаться в неведении – тоже. Так и получилось, что Калинин нарядился по испанской моде, прихватил с собой показавшегося смышленым негра, а уж в лошадях недостатка не было. Заходи на любую конюшню и бери какую хочешь и сколько хочешь. Хочешь – одну, хочешь – десять. Все равно с собой лошадей не увезешь и придется их оставлять хозяевам.
Дорога была нелегкой. Не в том смысле, что опасной. Просто она была, если так можно выразиться, российского типа. Не столько дорога, сколько намек на нее. Некий набросок пути, служащий не для удобной езды, а как указатель направления. Да и не было нигде еще никаких удобных дорог. Разве что в старушке Европе, как след былого римского владычества.
Ночевать пришлось под открытым небом. Сказал бы кто в той жизни, ни за что бы не поверил, будто можно в чужой, явно враждебной стране расположиться прямо посреди дикого леса и спокойно заснуть.
Ладно, почти спокойно. Все‑таки так далеко отвага Аркадия не простиралась. Он спал вполглаза, постоянно прислушивался к ночным звукам. Ладно, люди, однако в лесу могут водиться хищники.
А ветер завывал в ветвях, порождая смутное беспокойство. Порой за шелестом мерещились чьи‑то шаги. Тогда Аркадий осторожно приподнимался, пытался осмотреться в темноте. До тех пор, пока не начинал соображать: раз лошади ведут себя спокойно, значит, никакой опасности нет.
Калинин потихоньку погружался в сон, а затем что‑то начинало мерещиться опять, и следовала очередная внеплановая побудка. Хорошо хоть, ни разу не начал палить по какой‑нибудь тени. Пистолеты‑то были заряжены еще перед отправлением в путь.
После такой ночевки Аркаша поневоле проснулся немного разбитым. С другой стороны, за последнее время полубессонных ночей набралось столько, что они стали привычными, насколько вообще может быть привычным недосыпание.
У той же усталости есть положительные стороны. Чувства несколько притупляются, поэтому страх гнездится на задворках сознания, но отнюдь не выходит на первый план.
Но не только страх, даже усталость отошла куда‑то, когда, въехав в город, Аркадий увидел в гавани искомую бригантину. Пусть без ожидаемого флага, однако не флаг же он искал! Еще бы убедиться, что женщины на борту, и тогда можно спокойно отправляться в обратный путь.
Или не стоит проверять? Вряд ли Ягуар будет делиться добычей. И остается пожалеть, что «Вепрь» не может выйти в море. Один переход по штормовому морю, комбинированный удар с берега, и все проблемы решены.
В боевой удаче Аркадий, как все остальные соратники Командора, давно не сомневался.

19
Лудицкий. Попытка к бегству

Романтика парусов хороша в мечтах или же с берега. Наяву море быстро надоедает до тошноты. У многих – в обоих смыслах этого слова.
На свое счастье, морской болезнью Лудицкий не страдал. Порой он жаловался на здоровье, только жалобы имели лицемерный характер. Надо же показать, как губительно сказывается забота об избирателях! Стрессы, волнения, недосыпания…
Откровенно говоря, Петр Ильич был здоров. Может, не как бык, к физической работе по извечному примеру российской интеллигенции депутат всегда относился отрицательно, но уж во всяком случае не болел. Если же случалось поспать поменьше, ну там, женщины, затянувшаяся вечеринка, то потом это наверстывалось следующей ночью. В итоге выходило то на то.
Совсем иначе было сейчас. Никто не желал использовать все предыдущие знания и богатый опыт Лудицкого в деле управления. Не то что использовать, все старались этого не замечать. Настолько, что уважаемому человеку пришлось пойти слугой к бывшему собственному телохранителю, лишь бы не умереть с голода.
Трудиться было унизительно. Петр Ильич всегда считал: подобный род занятий выпадает на долю наиболее никчемных людей. Тех, кто ни при каких обстоятельствах не способен на большее. Поэтому сильнее был обрушившийся удар.
Объявившиеся англичане подарили Лудицкому надежду. Парламентская страна с давними традициями, не чета прочим, они могли понять истинного партийного деятеля, включить в существующую систему. Для начала хотя бы в качестве советника какого‑нибудь лорда.
Поначалу вроде бы не только поняли, но и, пусть несколько туманно, пообещали нечто подобное. В обмен на определенные услуги. Так задаром ничего никогда ведь не делается! Уж кому, как не Лудицкому, это знать!
Обманули. Нагло, бессовестно, без стыда и без чести. Стоило помочь людям, доставить шлюх Командора к ждущим шлюпкам, как отношение к Лудицкому стало меняться.
Нет. Тогда в суете торопливой посадки и последующего отплытия сам Ягуар, не то побочный сын, не то племянник знатного лорда, пообещал позаботиться о дальнейшей судьбе российского депутата.
Малость задели лишь две вещи – высокомерная снисходительность пирата и его явно юный возраст. Мог бы быть повежливее к пожилому человеку!
Но намного хуже отнеслись к Лудицкому простые моряки. Сами ни на что не годные, стоявшие на самом низу социальной лестницы, смотрели на Петра Ильича так, будто даже находиться рядом с таким противно.
И окончательно все испортил Кабанов со своими сундуками.
Каждый раз при воспоминании о коварстве бывшего телохранителя Лудицкого душила злоба. Это же надо не доверять своему нанимателю до такой степени, что внаглую говорить, будто деньги, драгоценности и карта с координатами острова сокровищ лежат именно здесь! Самому же запрятать все ценное неведомо куда и не обмолвиться ни одним словом!
Подобное недоверие, переходящее в немыслимое хамство, элементарно не помещалось в голове депутата. Хотя он уже давно был о Кабанове не самого лучшего мнения, однако не до такой же степени!..
Обрушившаяся кара добила Лудицкого окончательно. Вместо элементарной благодарности англичане заставили депутата превратиться в простого матроса. И как по‑подлому заставили! Предложили выбор – или в матросы, или за борт. Из‑за одного человека корабль к берегу подходить не будет. Не хочешь отрабатывать хлеб, можешь добираться до твердой земли вплавь. Для облегчения пути могут подсказать, в какой стороне та земля находится. Кроме воды, ничего не видать…
Петр Ильич попробовал возразить, хотя бы поговорить с капитаном, напомнить об обещании…
Капитан до разговора не снизошел. А его помощник, пресловутый Милан, вместо ответа больно огрел депутата тростью и только потом процедил:
– Дышать будешь только по моей команде, тварь!
Лудицкого никто и никогда не называл до этого тварью.
Петр Ильич прежде задохнулся от боли и обиды, потом хотел возмутиться, но в бегающих глазах помощника увидел такое, что предпочел промолчать.
Следующим обидчиком стал боцман Джордж. Он первыми фразами дал понять, что прошлое Лудицкого не играет никакой роли. Если же играет, то сугубо отрицательную. И вообще, девятихвостая плетка, именующаяся еще кошкой, из любого придурка в состоянии сделать человека. А нет – тогда есть другие, еще более доходчивые методы убеждения.
Например, протягивание под килем.
Оказаться под килем Лудицкий не хотел. А плетки отведать пришлось. И не один раз.
Вроде грубая, примитивная работа, бери веревки да тяни, но сколько надо знаний! Веревок на судне оказалось столько, и у каждой свое название. Если же перепутаешь, схватишься не за ту, вполне могут всыпать – на спину не ляжешь!
По сравнению с нынешним, прошлые плавания с Кабановым стали казаться отдыхом. Хотя Лудицкого тоже заставляли работать наравне со всеми, но хоть не наказывали!
Кто бы посмел наказать депутата! Пусть даже бывшего. В прежнем мире было прекраснейшее понятие – депутатская неприкосновенность. А эти британские козлы…
Спасало лишь то, что Лудицкого никто не заставлял лазить по мачтам. Петр Ильич твердо знал: он непременно грохнется, и весь вопрос заключался – куда? На заставленную пушками и бочками палубу или в море. В первом случае, как минимум, гарантировался перелом позвоночника, а то и шеи, во втором, пусть депутат в отличие от подавляющего большинства нынешних моряков умел плавать, все равно никто бы не сделал попытки спасти человека за бортом.
Постоянно болели руки, плечи, спина. Ладони покрылись мозолями. Нестерпимо чесалось немытое тело. Мучила жажда, утолять которую приходилось протухшей водой, да и той не хватало. Мало было еды. Про сон нечего говорить. Голова раскалывалась, не могла родить ни одной мысли. Спасение заключалось в одном – в бегстве из этого ада. Куда угодно, лишь бы больше не надо было болтаться среди волн. К французам, англичанам, испанцам… Должны же быть среди них добрые люди, которые не дадут пропасть бывшему депутату Думы от демократической фракции!
На беду, в порт корабль не заходил, и бежать было некуда. Еще хуже Лудицкому стало тогда, когда на горизонте появились паруса и по команде пронеслось пугающее слово «Командор».
Ничего хорошего от Кабанова Лудицкий не ждал. Этот флибустьер отправил на тот свет столько народа, что одним человеком больше, одним меньше, ему уже все равно. Убьет без малейших угрызений совести, если еще не получит при этом садистского удовольствия.
Поэтому во время бегства Лудицкий старался изо всех сил. Еще больше постарался он на следующее утро, сумев перебраться с фрегата на бригантину.
И вот теперь он был вынужден болтаться в неведомом порту неподалеку от суши да вместе с остальными моряками гадал: не объявится ли и здесь грозный Командор?
Днем Ягуар разрешил морякам небольшими группами сходить на берег. Все‑таки люди пообносились, нуждались в покупках разных необходимых мелочей, да и просто постоять на твердой земле чего‑нибудь стоит.
Условием стала обязательная трезвость. В том смысле, что по стаканчику пропустить разрешалось, но никакого затяжного пьянства. Да моряки и сами прекрасно понимали – в Испании, против которой столько лет были направлены их грабительские набеги, они никому не нужны, а напьешься – так еще можешь задержаться и попасть к Командору.
Если бы не затянувшийся шторм, ни о каких увольнениях не было бы речи. Но раз в море пока все равно не выйти…
Лудицкий тоже смог попасть в число отпускников. Во время бегства с Гаити он не успел даже толком собраться. Точнее, посчитал, будто на новом месте благородный лорд обеспечит будущего советника всеми необходимыми для джентльмена вещами. Зачем же тогда брать с собой обноски?
Кто ж знал, что джентльменом Лудицкого никто не считает? Но кое‑какие денежки у экс‑депутата при себе были, вполне можно прикупить кое‑что необходимое. Лучше же – воспользоваться правом покупки как предлогом, чтобы навсегда покинуть ненавистную палубу. Не может быть, чтобы в раскинувшихся на гигантском континенте колониях не нашлось теплого местечка для умного человека.
Никаких приятелей среди моряков у Лудицкого не появилось. Хотя плавание, ремонты и прочее заняли немало времени, Петр Ильич не желал сближаться со всевозможным быдлом. Да и моряки отнюдь не горели желанием подружиться с новичком. Наверное, рядом с ним понимали собственную ущербность. И по той же причине пытались хоть как‑то выделиться на невыгодном для себя фоне, при случае третируя того, кто стоял заведомо выше и в моральном, и в умственном плане.
Добираться до берега пришлось на шлюпке. Довольно малоприятный способ передвижения, учитывая крутую волну и возможность опрокинуться в любой момент. Хотя до берега была от силы сотня метров.
Этот путь чем‑то напомнил Лудицкому другое шлюпочное путешествие в далекую роковую ночь. А также долгое блуждание по морю после битвы, в которой были уничтожены остатки эскадры сэра Джейкоба. Уничтожены ценой гибели почти всех уцелевших пассажиров. А какие там были достойные люди! Не чета уцелевшим. Взять одного только банкира Грумова. Или Рдецкого.
Впрочем, Рдецкий был подло уничтожен Командором позже. Жаль. Вот бы кто пригодился сейчас!
Одному было, признаться, несколько страшновато. Раньше Лудицкий привык к собственной значимости, к тому, что перед ним открыты почти все двери, и уж никто и никогда не вздумает причинить ему вред.
За последним тщательно следила охрана. Теперь же все предстояло решать и делать самому. Искать покровителя, прятаться от Ягуара, добывать пропитание, в худшем случае – защищать свою жизнь. И все при незнании языка и местных обычаев.
Поневоле возникала мысль: может, никуда не бежать, остаться на судне? Тогда хоть ничего не надо будет решать самому. Ведь страшно оказаться совершенно одному. Хорошо, когда повезет, а вдруг нет? Что тогда? Превратиться в бомжа? Без крыши над головой и гарантированного куска хлеба. Да и Ягуар вполне может разозлиться и послать по следу парочку убийц.
Лудицкий так живо представил себе трагическую картину погони при полном равнодушии местных властей, что ему стало не по себе. Петр Ильич в нерешительности застыл неподалеку от шлюпки. Может, ну его на фиг, бегство?
Только плыть до корабля при таком волнении… Да, Лудицкий бы поплыл, не убоялся волн, если бы не гнездилось ощущение, что проклятый Милан не оставит в покое, отыграется за неудачу с сокровищами Командора. Не забьет, так утопит или пристрелит при первом же удобном случае, или вообще без оного. Отвечать он ни за что не будет.
Понимание этого было настолько велико, что Лудицкий решился. Он зашагал по продуваемым сквозным ветром улочкам города, словно невзначай все дальше и дальше удаляясь от порта.
На него никто не обращал внимания. Спутники разбрелись небольшими группами, с собой его все равно никто не позвал. Местные при такой погоде предпочитали сидеть по домам. А кто и выглянул по неотложным делам наружу – какое ему дело до одиноко шагающего моряка, одетого едва ли не в лохмотья! Мало ли подобных типов в разное время шлялось тут, убивая время? Эка невидаль!
Куда идти и где просить защиты, Лудицкий не знал. Обращаться к властям он сразу посчитал глупым делом. Вдруг здесь существует некий аналог закона о выдаче? А если и нет, что стоит Ягуару договориться с комендантом частным порядком? К примеру, дав тому на лапу некоторую сумму?
Нет, спасаться надо самому! В том смысле, что при помощи частных лиц. Какого‑нибудь купца, например, или знатного дона. Оставалось только найти подобного доброхота.
В конце концов ноги сами привели Лудицкого к какой‑то таверне. Да и куда еще податься человеку, когда никаких других общественных зданий больше нет? Разве что костелы. Но верующим Петр Ильич никогда не был, да и католический костел – это не привычная церковь.
Народа в зале было не очень много. Половина столов пустовала. Судя по нарядам, посетители были горожанами. Причем, как сразу отметил Лудицкий, исключительно мужчинами.
Экс‑депутат скромно присел за столик в дальнем углу. В его планы не входило выделяться чрез меры. Так, ровно настолько, чтобы заметил кто‑нибудь, способный заинтересоваться его судьбой.
Люди в зале говорили друг с другом, но Петр Ильич не понимал ни одного слова. Он и по‑французски говорить толком не научился, а уж испанский вообще был темным лесом.
К счастью, трактирщик понял примитивный английский Лудицкого и достаточно быстро принес миску с едой и бутылку вина. От еды поднимался аппетитно пахнущий пар. Петр Ильич вдохнул, и голова у него закружилась от предвкушения. Это вам не солонина с бобами, да и той постоянно дают столько, что впору от голода пухнуть.
Некоторое время Лудицкий ничего не замечал вокруг, настолько был поглощен процессом приема пищи. Потом первый голод был кое‑как утолен, и появилось время оглядеться.
Петр Ильич с интересом разглядывал впервые виденных им жителей испанских колоний, пока не заметил, что какая‑то компания точно так же разглядывает его.
Потом от компании отделился высокий худощавый человек и направился прямиком к столу бывшего депутата.
Может, это и есть шанс?
Лудицкий взглянул на приближающегося мужчину с ожиданием и надеждой. Тот, не присаживаясь, что‑то спросил по‑испански и застыл в ожидании ответа.
– Простите, не понимаю, – по‑английски произнес Лудицкий и для верности продублировал фразу по‑русски.
– Ты с «Сан‑Изабеллы»? – Русского испанец не знал, зато смог перейти на английский. – Я хорошо знаю дона Карлоса, владельца бригантины, и не могу понять, почему он ее уступил?
– Вы садитесь, – Петр Ильич указал на место напротив.
– Спасибо. – Испанец сел и уставился на Лудицкого пристальным взглядом. – Или вы напали вопреки рассказанному? Под пытками человек может подписать все.
– Пыток не было. Нашему капитану срочно требовалось быстроходное судно. Настолько срочно, что он обменял свой фрегат. Никаких пыток не было. Как и боя.
Теперь настал черед перейти к главному.
Петр Ильич немного помялся, а затем выдохнул:
– Сеньор, у вас не будет работы? Я бы хотел покинуть корабль и обосноваться на берегу.
Незнакомец едва уловимо хмыкнул, но все же спросил:
– Что вы умеете делать?
Вопрос был сложный. То, что Лудицкий умел делать прекрасно, почему‑то никому не требовалось. Но не наниматься же для колки дров! Тогда проще было остаться с Командором.
Ответить Лудицкий не успел. Дверь открылась, пропустив внутрь двоих моряков, в которых депутат сразу признал своих соплавателей. Одного, кажется, звали Франсуа, второго – Джоном. Причем Франсуа был из команды Коршуна. Той самой команды, которая не смогла победить Командора.
Завидев знакомое лицо, моряки направились к Лудицкому. Как к нему ни относись, все знакомый.
– Привет, Пьер! Тихий да скромный, а нас обогнал, – бодро оповестил Франсуа.
– Не тихий он. Ленивый, – поправил его Джо.
Лудицкий с досадой взглянул на соплавателя. Его послушают и не захотят иметь с беглецом никакого дела.
Испанец прислушивался внимательно, подтверждая худшие опасения депутата.
Но в этот момент дверь отворилась еще раз, и ворвавшийся в зал мужчина что‑то прокричал по‑испански.
Новость заинтересовала всех. Посетители загалдели, что‑то выспрашивая, что‑то тут же комментируя.
Испанец выскочил из‑за стола Лудицкого и, азартно жестикулируя, присоединился к спорящим.
– Что они говорят? – не выдержал Лудицкий.
Франсуа прислушался и сообщил:
– Они говорят, что фрегат Командора потерпел крушение. Город захвачен флибустьерами, но что толку, раз они не могут уйти. Команданте приказал части солдат немедленно выступать. Туда уже двигаются отряды со всей округи. Как только уляжется шторм, из других портов туда морем двинутся два галиона с фрегатами. Кажется, Командору наступает конец.
От сердца отлегло. Насколько легче жить, когда позади не маячит свирепый мститель!
Взгляд Лудицкого скользнул вверх, туда, где к гостевым комнатам вела лестница, и депутат на мгновение окаменел, а затем сжался, постарался стать невидимым. Сердце колотилось в груди так, что если бы не всеобщий гвалт, удары разносились бы по всему залу.
На лестнице стоял Аркаша Калинин.
– Ты чего? – Франсуа тронул Лудицкого за рукав, невольно проследил его взгляд и вздрогнул.
Француз находился на «Магдалене» тогда, когда весь экипаж ничего не смог сделать против Командора и его спутника. А тем спутником был стоявший на лестнице мужчина.

20
Милан. Покоя нет…

Бригантину ощутимо раскачивало на волне. И это в закрытой бухте. О том, что творилось в море, не хотелось думать. Коршун клял непогоду на чем свет стоит. Могли бы попытаться исчезнуть, раствориться в просторах, а вместо этого торчи здесь, совсем недалеко от захваченного Командором города, да жди своей судьбы.
Ждать Коршуну было страшно. После той, первой неудачи с Командором Коршун здорово побаивался своего врага. Хотя до этого вроде не боялся никого и ничего в здешних водах. Трусы не выживают на капитанских мостиках. Но только как не опасаться человека, который в бою напоминает стихию? И какой бес попутал Коршуна в тот, первый раз? Если бы не глупая попытка захватить Санглиера, то жил бы себе без особых проблем. Нет, польстился на обещанные деньги и теперь в одних местах оказался вне закона, в других вынужден слушаться тех, в чьей власти отныне находится жизнь. Приговор о повешении не отменен, лишь отсрочен на какое‑то время. С обещанием забыть о нем совсем в случае удачной работы. Только о какой удаче можно говорить, когда враг висит на хвосте? Как ни старайся, он появляется снова и снова, словно предчувствуя каждый ход.
На берег Коршун не съезжал. Он слишком много лет щипал испанцев, чтобы просто так появляться в их городах. Союз Англии и Испании его, французского подданного, не касался ни с какой стороны. Если касался, то как представителя врага. Против которого данный союз и был направлен.
Только и оставалось, что постоять на палубе, дабы хоть какое‑то время не сидеть в тесной каюте. Да еще делимой с Анри. Обидно, проходить столько лет капитаном и теперь вынужденно быть чьим‑то помощником.
Возвращающуюся на корабль раньше времени шлюпку Коршун заметил первым. Мучившая его все последние дни тревога сразу усилилась. Раз уж кто‑то решил поскорее прибыть на палубу, значит, что‑то случилось. Свободное время моряки издавна предпочитали проводить на берегу.
Шлюпка боролась с волнами, порой едва не скрывалась в них, однако упорно шла к цели. Уже можно было разглядеть, что, помимо гребцов, в ней почти никого не было.
Это только подтверждало худшие опасения бывшего капитана. Медленно текли минуты томительного ожидания. Наконец шлюпка подошла к подветренному борту, где висел штормтрап, и почти прильнула к нему.
Волны даже здесь мешали, раскачивали корабль и его детеныша, то заставляя сталкиваться друг с другом, то отдаляя на некоторое расстояние.
В шлюпке поднялся Франсуа, приноровился к качке, ловко вцепился в штормтрап и в несколько приемов оказался на палубе бригантины.
За ним ту же самую процедуру попробовал проделать Пьер. Но что довольно легко для настоящего моряка, отнюдь не легко для сухопутного никчемыша. Для начала Лудицкий долго не решался встать, потом едва не свалился в воду, а в трап вцепился так, словно речь шла о его жизни.
Очередная волна как раз отодвинула шлюпку. Ноги Лудицкого повисли в воздухе, затем оказались в воде. Показалось, что Пьер сейчас свалится, не выдержит. Глаза бедолаги округлились от ужаса, кисти рук побелели от напряжения, но на его счастье корабль качнулся в противоположную сторону.
Никто не пытался помочь бывшему депутату. Не умеешь – твои проблемы. Море не любит слабых. Когда все вынуждены работать сообща, то из‑за какого‑то неумехи вполне могут пострадать самые опытные моряки. Поэтому сорвется – значит, такова судьба.
Лудицкий не сорвался. Каким‑то образом он сумел водрузить ноги на нижнюю перекладину. Трап качнуло прочь, потом навстречу кораблю. Лудицкого крепко приложило к борту, так, что он вскрикнул, чем лишь развеселил наблюдающих.
Путь в пару метров занял у Пьера не меньше минуты. После каждого движения экс‑депутат норовил отдохнуть, собраться с силами и духом, чтобы суметь в очередной раз оторвать руку от спасительного трапа, передвинуть ее еще на одну ступеньку.
Через фальшборт Пьер перевалился с таким видом, словно только что с налету залез на грот‑мачту галеона. Не удержался на ногах, распластался на палубе и еще какое‑то время устало лежал, прежде чем встать на четвереньки.
Смотреть на эту комедию Коршун не желал. Он увлек в сторонку Франсуа и тихонько, чтобы раньше времени не услышала команда, осведомился:
– Что стряслось?
– Капитан, вы помните того мужчину, который был с Командором? – так же тихо ответил вопросом матрос.
Капитаном он порой звал Коршуна по старой привычке долго проходившего с ним человека.
– Помню, – кивнул Милан. – Он еще таскал Санглиеру оружие, а перед этим на квартердеке подстрелил пару человек. Но какого черта?..
Франсуа боязливо посмотрел по сторонам и тихо произнес:
– Капитан, этот мужчина здесь.
– Что?! – Коршун вздрогнул и посмотрел на берег с таким видом, словно прямо сейчас ожидал увидеть там Командора. Вернее, учитывая обстановку, его предвестника. – Где?
– В трактире. Он вышел из номеров.
– Ты уверен, что это был он? – Так хотелось, чтобы Франсуа ошибся, обознался, перепутал, в конце концов!
– Клянусь якорем, я узнал его, капитан! И не только я. Его признал Пьер.
– А он вас? – каким‑то севшим голосом спросил Милан.
– Кажется, нет, – несмотря на неопределенность слов, сам тон моряка звучал уверенно.
– Где Пьер? – рявкнул Милан.
Спутник Командора наверняка не помнил Франсуа. Мало ли матросов видел он на палубах? А вот бывший слуга Санглиера должен быть известным ему хорошо. Они даже, кажется, из одной страны. Из этой, как ее, Московии.
Лудицкий подошел торопливо, уже довольно привычно переставляя ноги по раскачивающейся палубе. Еще немного, и приобретет классическую походку моряка.
В глазах бывшего слуги Командора затаился страх. Практически каждый вызов к корабельному начальству заканчивался для депутата в лучшем случае руганью, в худшем – побоями.
– Кто там был?
Вопреки обыкновению, переспрашивать и уточнять Петр Ильич не стал. Ответил сразу, будто только и ждал этого вопроса:
– Аркадий Калинин. Один из помощников Санглиера и его персональный переводчик.
– Он тебя узнал? – сурово спросил Коршун.
– Нет. Я, как его заметил, постарался спрятаться. Он по сторонам почти не смотрел, слушал новости, которые излагал какой‑то сеньор.
Коршун вопросительно посмотрел на Франсуа, как бы предлагая тому продолжить и пояснить, какие новости так заинтересовали помощника Санглиера.
– Говорят, «Вепрь» разбился, – охотно поведал Франсуа.
– Как? Перед этим все твердили, будто Санглиер захватил еще один город, – несколько удивился Коршун.
– Он его захватил и продолжает удерживать. Но фрегат вынесло на берег, и уйти Командор никуда не может.
– Правда? – с жадностью спросил Милан.
– Говорят, да. Испанцы срочно перебрасывают туда войска. Хотят покончить с Санглиером одним ударом.
– Тогда откуда здесь взялся этот помощник? Он один?
– Мы видели его одного. Но кто знает? Я оставил там Джо. Его точно никто не должен знать. Пусть проследит за пиратом. Помощник Санглиера не может знать Джо. – Франсуа выглядел очень довольным. Мол, смотрите, какой я молодец!
Действительно, Коршун одобряюще хлопнул матроса по плечу, а затем передал тому серебряную монету.
Чваниться Франсуа не стал. Дают – бери. Не дают – вырви это у судьбы зубами.
– Усилить охрану бригантины! На всякий случай незаметно зарядите орудия картечью. Приготовьтесь к возможному абордажу. Но только тихо, чтобы не привлекать внимания испанских друзей. Подумают, будто мы вооружаемся против них, – коротко распорядился Коршун.
– Вы думаете?.. – Теперь в глазах Франсуа тоже мелькнул страх. Матрос невольно посмотрел в сторону берега, словно ожидал увидеть идущие оттуда шлюпки, полные отборных головорезов Командора. Если уж тогда Санглиер вдвоем с помощником испортили команде Коршуна всю сделку, то что говорить о нескольких сотнях флибустьеров под руководством легендарного предводителя.
– Я ничего не думаю. Но возможно все. Я иду к капитану. Будем решать, что делать. И смотрите у меня, без паники! Виновных живо вздерну на рею! – Но у самого Коршуна вид был далек от бодрого. Ох, как далек!

Ягуар нервно мерил шагами капитанскую каюту. Настолько нервно, что Коршун, сам чувствовавший себя далеко не лучшим образом, злорадно подумал, что других ругать легко. Трудно оказаться на их месте и суметь с честью и прибылью выйти из возникшей ситуации.
Одно дело – напасть на застигнутый врасплох город, и совсем другое – встретиться с врагом во всеоружии. Причем не абы с каким врагом, а врагом умелым. Тем, который нападает сам и скорее погибнет, чем уклонится от боя.
Вот так‑то, леди, так и подмывало сказать Коршуна, планы строить легко. Осуществлять трудно. Что вы будете делать теперь, когда выйти из порта невозможно из‑за погоды, а остаться здесь – рисковать собственной шкурой?
Впрочем, вам‑то что? С такими знатными и богатыми ничего плохого не случается. Посидите в плену, пока за вас не внесут выкуп, да и пойдете на все четыре стороны. Меня же явно ждет петля. Второй раз Командор миндальничать не будет. Отыграется по полной за все.
Конечно, ничего такого Милан вслух не сказал. Что он, враг самому себе? Леди церемониться не любит. Вздернет еще раньше, чем до его шеи доберется Санглиер. Да и находятся они пока в одной лодке. Прежде надо вместе выгрести, а потом уже можно решать, кто на корабле хозяин.
– Сколько их в городе? Командор с ними? – отрывисто спросил капитан.
Перед тем как спросить про Санглиера, леди невольно споткнулась на прозвище. Щеки ее слегка покраснели, и еще хорошо, что освещение в каюте не позволяло никому это заметить.
– Матросы узнали одного. За ним остался следить Джо. Я послал ему в помощь еще двоих из тех, которых люди Командора точно в глаза не видели. Надеюсь, через пару часов что‑нибудь прояснится. – Как бы хотелось Коршуну, чтобы помощник Санглиера был один! В противном случае даже подумать страшно, что может произойти.
– Ты говорил, будто, по слухам, «Вепрь» разбился… – Леди остановилась напротив помощника и уставилась на него слегка затуманенным взглядом.
– По тем же слухам, туда стягиваются войска. В том числе и отсюда. – Коршун прямо не сказал ни да, ни нет.
За что купил, за то и продаю. Мало ли что люди болтают? Может, правду, может, лгут.
– Ты хочешь сказать, что Санглиер распустил этот слух сам? Чтобы солдаты ушли, а он без помех мог атаковать здешний порт и город?
Коршун в очередной раз подумал, что у леди отнюдь не женский склад ума.
– Очень возможно, капитан. – Даже наедине Милан никогда не называл леди ее подлинным титулом. Капитан – и все. – Пока продолжается шторм, люди Командора вполне могли совершить пеший марш и сейчас или группами проникли в город, или где‑нибудь на окраине ждут сигнала. Как вы знаете, наш противник склонен к необычным решениям.
– Но ты же сам говорил: флибустьер явно не узнал наших людей, – напомнила леди.
– Зато несомненно узнал бригантину. Чертов шторм! Мы даже не можем покинуть бухту! – Джентльменом Коршун явно не был. Поэтому позволял себе ругаться в присутствии дамы. Остальные моряки хотя бы не знали…
За время пребывания в личине пиратского капитана Мэри привыкла к постоянным ругательствам команды и давно не краснела и не возмущалась по данному поводу. Порой же сама отпускала такое, что, услышь отец, не миновать бы наказания.
– А если сообщить местному команданте, пока он не услал солдат? – предложила Мэри. – Форт достаточно мощный, есть шанс отбиться от нападения с суши.
– Могут не поверить. Мы для них слишком долго были врагами. – Себя Коршун уже причислял к англичанам. Раз путь во Францию все равно закрыт… – Еще как бы не обвинили в пособничестве Командору. С местных все станется.
Ягуар несколько раз прошелся по каюте. Ботфорты чуть поскрипывали при каждом шаге.
– Могут и не поверить. Тогда надо предъявить весомое доказательство. Например, этого помощника. Дальше он сам все расскажет и нам, и им. Говоришь, отправил двоих?
– Да, капитан. У них ножи и пистолеты.
– Нет, двоих, даже троих может оказаться мало. Если действовать, то наверняка. Отбери десяток человек покрепче, и пусть они захватят этого помощника. Только запомни: он нужен нам живым и только живым.
– Это‑то понятно. Но вдруг он не один?
– Там трое, еще десяток, итого – чертова дюжина. Или, по‑твоему, этого мало? Пока одни будут брать помощника, другие пусть охраняют их, смотрят, чтобы не напали, – рассудительно произнесла Мэри. – Надо послать с ними офицера потолковее. Жаль, Артура нет. Этот бы не сплоховал.
Коршун подумал, поморщив и без того морщинистый лоб, и наконец изрек:
– Пуснель будет не хуже. Силой Бог его не обидел, да и на его голову еще никто не жаловался. Должен справиться.
– Пусть будет Пуснель, – согласилась Мэри. – Но если он оплошает, пусть пеняет на себя!
Последняя фраза прозвучала с определенной злостью.
Мэри частенько выходила из себя. И раньше, когда дела шли в гору, и особенно теперь, в этом не задавшемся плавании.
Тут поневоле начнешь вымещать злость на окружающих, когда отлично начатое дело трещит по швам, и уже не ясно, кто же теперь жертва: Командор или похитители его любовниц?
Слово «шлюха» Мэри не могла употреблять по своему воспитанию.

Коршун ушел, и скоро на палубе поднялась суматоха. Раньше люди старались действовать втихаря, в пределах корабля, здесь же группа наиболее отчаянных отправлялась в город, дабы прояснить судьбу, а заодно найти союзников в борьбе.
Появляться наверху Мэри пока не хотелось. Вместо этого она вышла на кормовой балкон. Как раз одна из волн ударилась о корпус. Брызги покрыли капитанские ботфорты капельками воды, что‑то попало на штаны… Может, зря она сменила фрегат на бригантину? И в смысле удобства, и в смысле мощи.
К черту! Что сделано, то сделано. Надо думать, как выбраться из нынешней ситуации. Или все было напрасно?
Чуть дальше показалась идущая к берегу шлюпка. Гребцы старательно налегали на весла, но все равно удерживаться было трудно. Волны норовили снести куда‑то в сторону, и еще хорошо, что бухта была закрытой. В море в такую погоду делать нечего.
А вдруг в обратный путь вместо одной шлюпки двинется десяток? Ведь не уйти, стой на месте да жди, пока догребут и ударят. Больше одного залпа из орудий все равно не дашь, на качке же попасть в низкую цель…
Что же делать? Не сейчас, а в крайнем случае?
Представился Командор, нежный и сильный в одно и то же время. Только обнимал он не Мэри, а тех двух, что сейчас являлись пленницами.
Похотливый самец!
Ну уж нет! Хватит! Если он явится сюда, то пусть забирает трупы!
Глаза Мэри мрачно сверкнули. Вот оно, решение! Два выстрела – и не видать Командору никакой победы! Или три? Хотя служанка пусть живет. Она‑то здесь ни при чем. А вот эти…
Новая волна осыпала водяной пылью так, что влажными стали даже полы камзола.
Порох не любит сырости – вспомнилось старое наставление отца. Потом в решающую минуту он может подвести. Кремень не даст искры или не загорится затравка, и всех благих намерений как не бывало.
Никогда нельзя полагаться на случай, когда можно не спеша подготовиться.
Мэри прошла в каюту. Дверь на балкон она аккуратно закрыла. Теперь – дело.
На столе появилась пороховница, мешочек с пулями, прочие принадлежности, необходимые при снаряжении оружия.
Тонкие девичьи пальцы сноровисто насыпали в стволы пороха, утрамбовали, забили пыжи, потом пули. Еще по порции пороха на полку. В каждый из пистолетов Мэри старательно ввернула новые кремни. Теперь порядок. Четыре ствола. По два на каждую из пленниц.
Четыре – на всякий случай. Мэри стреляла прекрасно и была уверена, что обойдется двумя.
Да и как тут не попасть?
Только… подождать нападения или покончить с проблемой прямо сейчас? Сейчас даже лучше…

21
Калинин. Две вести

В отличие от знатной леди Аркадий проверил оружие гораздо раньше. Это был один из уроков Командора – оружие гораздо важнее еды и отдыха. Без еды человек в состоянии прожить месяц, если не больше. Без отдыха можно протянуть несколько суток. Без оружия порою достаточно минуты, чтобы отправиться на тот свет.
Эту нехитрую мысль Кабанов вбивал в своих соотечественников столь старательно, что она превратилась в условный рефлекс.
Пусть Аркадий был уверен, что его пистолеты в порядке, но, оказавшись в комнате, он первым делом старательно проверил их, подсыпал на полки свежего пороха и, как несколько позже сделала Мэри, ввернул новые кремни. Все‑таки дорога была дальней, а ветер приносил с моря вполне достаточно сырости.
Время от времени Калинин посматривал в окно: стоит ли в бухте бригантина под британским флагом.
Бригантина, разумеется, стояла. В такую погоду ни один корабль не сумеет выйти из гавани. Проход достаточно узкий, лишний порыв ветра – и выбросит на берег. Тут поневоле задержишься в порту, даже если палуба начинает припекать под ногами. Но альтернатива настолько ужасна, что, даже объявись сейчас в море фрегат под черным флагом с веселой кабаньей мордой, вряд ли Ягуар сделал бы попытку к бегству.
Не объявится. Родной фрегат стоит сейчас, зарывшись носом в песчаный берег, а по его корме бьют злобные волны.
Обидно. И вроде добыча взята знатная, и Ягуара почти догнали, а вот в последний момент внезапно сами оказались у разбитого корыта. И что теперь делать? Грызть локти да ждать, пока их всех не возьмут тепленькими?
Или, может, все‑таки удастся подлатать корабль и пуститься на нем в дальнейшее плавание? Столько уже пережито и пройдено на «Вепре», что расставаться с ним жалко до слез. Корабль – как человек. У него своя судьба, свой характер и даже конец свой. Кто догнивает на корабельном кладбище, кто погибает в бою, а кто вот так, остается на чужом берегу до тех пор, пока его не разрушит море.
А «Сан‑Изабелла» вон, качается на волнах. Сюда бы ребят да дождаться ночи… Раз флаг британский, то Ягуар там. Да и пленниц он не станет везти на сушу. Тогда делиться придется с союзниками, объяснять им, что, как да почему.
Нет, Калинин был твердо убежден: на это Ягуар не пойдет. Больно ухватистый парень. Такой в жизни не уступит того, что раз попало в его загребущие руки.
Аркадий думал немного задержаться, убедиться, что женщины остаются на корабле. Может, подобное жестоко по отношению к беременной Наташе, однако лучше уж ей немного потерпеть. До тех пор пока Аркадий не приведет сюда Командора.

Все в корне изменилось, когда Калинин узнал о стягивании войск к месту крушения «Вепря». Выбора не осталось. Пока не поздно, надо предупредить Командора. Тем более что без корабля флибустьеры даже не сумеют отплыть. Отходить же пешком в чужую враждебную страну – явная гибель.
Оставалось улизнуть так, чтобы ни в ком не вызвать подозрений. Мало ли куда может отправиться благородный дон во второй половине дня? Погодка, конечно, шепчет. Хорошая собака хозяина в такую на улицу не выведет. Но на то и благородный, чтобы иметь свои причуды.
Аркадий нацепил перевязи с пистолетами, проверил, легко ли вынимается шпага, и лишь тогда шагнул из комнаты.
Со шпагами здесь ходили все, кому они полагались. Вернее, кому были разрешены. С пистолетами несколько сложнее. С другой стороны, он – герой‑одиночка, сумевший вырваться из пиратских лап. В городе не исключают нашествия злых флибустьеров. Поэтому пистолеты вряд ли вызовут какие‑то вопросы. Если бы он пулемет нес на плече, тогда дело другое. Да и то: откуда местным знать, что такое пулемет?
Аркаша напустил на себя самый беззаботный вид, на который только был способен, и спустился в зал.
– Хозяин! Как насчет обеда?
Трактирщик шевельнулся было, однако Калинин остановил его небрежным движением руки.
– Часика через два. Я сейчас совершу небольшую верховую прогулку, нагуляю аппетит, посещу костел и уж тогда со спокойной душой сяду за стол.
– Погода не очень, сеньор, – предупредил трактирщик.
Словно гость не знал об этом сам! В любое окно выгляни и увидишь, как колышутся деревья.
– Ерунда. Мой покойный отец заповедовал мне никогда не обращать внимания на погоду и закалять дух и волю.
– Достойный человек был ваш отец, – с чувством произнес сидевший неподалеку горожанин с большим брюхом и двойным подбородком. – Детей ни в коем случае нельзя баловать. Только тогда из них вырастают настоящие мужчины.
– Вот так, милейший хозяин… – Аркадий чуть склонил голову. – Чем отговаривать, лучше скажи: где мой негр? Я что, сам буду выполнять всю черновую работу?
На улице, стоя под пронизывающим ветром, Калинин громко приказал негру:
– Седлай коней! И запасных тоже. Заодно немного выгуляем их.
В трактире оставалась пятая лошадь вместе с вещами. Но уж пусть вещи лежат на месте, не привлекая ничьего внимания. Никому в голову не придет, будто можно оставить нечто драгоценное, не думая возвращаться за ним.
Пока Хуан, так звали негра, стал седлать, Калинин снова прошел в зал. Вдруг кто рассказывает последние известия? А он пропустил их по недомыслию и лени.
Но нет, ничего такого вроде не говорили. Разве что пару раз произнесли, что теперь, мол, мы покажем всем пиратам. Отступать флибустьерам некуда, сполна рассчитаемся с ними за Картахену и разгром флота у Пор‑де‑Пэ.
В перечне обид не было ни слова о британских колониях, хотя тем досталось от Командора гораздо больше. Но англичан здесь так же не любили и втайне радовались каждой неудаче новоявленных союзников. Громогласно такое не произнесешь, подданным полагается быть послушными воле своего монарха, но все‑таки…
Аркаша подошел к трактирщику и со знанием дела принялся заказывать обед. Пусть постарается. Хорошие блюда все равно не пропадут, всучит кому другому. Когда убедится, что гостя след давно простыл.
Показалось или нет, однако Аркаша почувствовал на себе чей‑то чересчур пристальный взгляд. В роли шпиона постоянно находишься настороже. Хотя… Хотя выследить так быстро его не должны.
Боковым зрением Калинин вычислил любопытного мужчину и лишь тогда начал обводить зал нарочито ленивым взглядом.
Через несколько мгновений Аркадий невольно вздрогнул.
Любопытствующим оказался моряк, причем, судя по внешности и одежде, явно английский. И как Аркаша не заметил его до сих пор? Или просто не ожидал встретить здесь кого‑нибудь с преследуемой бригантины?
Других британских судов в гавани не было.
– Что у вас делает эта английская собака? – тихонько осведомился Аркаша у трактирщика.
Лицо трактирщика приняло страдальческое выражение. Он словно молил не затевать ссоры прямо здесь.
– Это с той бригантины, сеньор. Только, ради Бога…
– Спокойствие, милейший, – прервал его Калинин. – Я только перекинусь с ним парой словечек и отправлюсь на прогулку. Много чести матросу, чтобы я стал пачкать о него свой клинок.
Хозяин вздохнул с явным облегчением. Если все ограничится парой фраз, то тогда можно не волноваться.
Как и в том случае, если потом беседующие встретятся где‑нибудь в укромном месте и уже там поговорят языком настоящих мужчин. Главное, не будет нанесен урон репутации заведения.
Если уж честно, трактирщик сам очень не любил англичан. Еще когда с четверть века назад перебирался с Кубы на материк, попал в плен к пиратам и спасся лишь чудом да заступничеством Девы Марии.

Джо когда‑то ходил с Франсуа добывать испанца. Теперь, оказавшись на одном корабле, они восстановили знакомство. Француз красочно рассказал приятелю о попытке похищения Командора, а уж ее последствия Джо видел сам.
Теперь моряку было здорово не по себе. Пусть напарник и помощник Командора был в трактире один, но, во‑первых, кого попало Санглиер с собой не брал. Да и в рассказе Франсуа напарник Командора выглядел отпетым душегубом, каких мало. Во‑вторых, если здесь есть один из флибустьеров, то вдруг где‑то скрываются остальные?
Англичанин отнюдь не был трусом, однако мысль столкнуться в бою с тем, кто заведомо превосходит тебя во владении оружием, поневоле вызывала легкую дрожь. И это когда речь шла только о слежке.
Когда же грозный спутник Командора вдруг отошел от трактирщика и с улыбочкой направился прямиком к Джо, легкая дрожь перешла в нешуточный испуг. Показалось, что с улыбочкой к нему направляется смерть, ради разнообразия принявшая такое изысканное обличье.
У Джо с собой был нож, да куда он против пистолетов и шпаги? Разве что людей рассмешить перед смертью.
Матросу даже в голову не пришло позвать на помощь. Слишком сильно въелась вековая вражда к испанцам, и казалось, они с радостью заплатят ему той же монетой. Если не помогут добить, так хоть с удовольствием посмотрят, как это делает другой.
Тем временем Аркадий приблизился и небрежно осведомился по‑английски:
– Женщины у вас на борту?
При этом его правая рука покоилась на перевязи с пистолетами.
– Да… – Джо едва узнал собственный голос.
– Знаешь, кто я?
– Да, – снова кивнул матрос и добавил: – Вас узнали двое из нашей команды.
– Даже двое? – Теперь не по себе стало Аркадию, но он каким‑то образом сумел не подать вида. – Где они?
– Отправились на корабль предупредить Коршуна и капитана, – уже совсем тихо ответил Джо.
Ему казалось, что после такого ответа судьба его решена.
– Они отправились, а тебя оставили следить? Не страшно одному? Нас ведь тут может быть много.
Калинин не знал, стоит ли блефовать. Насторожить противника заведомо плохо, а напугать? Тем более перехватить ушедших он все равно не может, и тайна раскрыта.
Джо промолчал. Признаваться в трусости было стыдно даже самому себе. А будешь хорохориться, так еще схлопочешь или кусок свинца, или сквозной укол стальным лезвием.
Сколько людей перешло на «Сан‑Изабеллу», было примерно известно. Кто такой Ягуар, смешанная англо‑французская команда не знала сама. Так же как она не знала дальнейший курс. Да и был ли он? Наверняка пиратский капитан теперь импровизирует, элементарно пытается сбежать от преследователей да каким‑либо образом пробраться к Ямайке.
Вот так и получается – взял языка, а спросить его больше толком не о чем.
Хотя…
– Чего добивается ваш Ягуар? Выкупа? Так зачем бегает от нас по всему архипелагу? Так скоро все в Европе окажемся. Пусть предъявит свои условия, а еще лучше – отпустит захваченных женщин. Если вместо переговоров будет бой, живым из вас не останется никто. Командор обещал уничтожить всех. Отпустите – у вас появится шанс. Понятно?
Последнее слово Аркадий умудрился произнести с такой интонацией, что Джо невольно сжался. Словно процесс уничтожения пообещали начать именно с него и немедленно.
– Так что ты передашь капитану? – не дождавшись ответа, переспросил Калинин.
– Чтобы объявил условия выкупа или освободил женщин без условий, – механически повторил Джо.
Главное перед началом любого поединка – поставить себя так, чтобы у противника даже речи не возникло о возможном сопротивлении. Пусть изначально думает, что уже обречен. У Аркаши получился, например, подобный фокус, как ни странно. Но на стороне Калинина была репутация людей Командора, которым до сих пор удавалось совершать невозможное.
– Или, в противном случае, что?
– Вы всех убьете, – Джо отозвался, как завороженный. Словно перебить опытных людей Ягуара было парой пустяков.
Аркаше никогда не суждено было узнать, как ему повезло в этот день. Если бы в трактир вошел десяток пиратов, куда бы делась его бравада? Хотя кто знает? Под впечатлением моральной победы над матросом Калинин воображал себя непобедимым. Соответственно, был он до предела наглым, словно действительно ему ничего не стоило в одиночку завалить половину команды Ягуара. Люди британца без того были напуганы непрерывным преследованием, известиями о взятии соседнего города и вполне могли поверить Аркадию.
Половина успеха в бою – это дух. У людей Ягуара он был в данный момент надломлен, у Калинина, напротив, высок.
Был шанс у Аркадия, был. Но и против шансы были тоже. Трудно сказать, как бы все вышло, да судьба решила по‑своему.
Ягуар еще только обсуждал с Коршуном последние известия, и речи как раз дошли до посылки в город отряда отборных головорезов, когда Калинин счел разговор с моряком законченным.
Тут как раз напоминанием о намеченном прозвучал громкий голос одного из посетителей:
– Барабаны! Слышите: барабаны!
В зале мгновенно воцарилась тишина. Действительно, сквозь шум ветра звучал размеренный перестук.
– Значит, команданте решил вывести войска против Санглиера? – Вопрос толстяка не нуждался в ответе.
Кто‑то воспринял весть с долей воодушевления. Мол, теперь Командору придет конец. Без возможности выйти в море, окруженный войсками со всех сторон, он будет вынужден сдаться на милость победителя или умрет.
Но хватало тех, кого уход части гарнизона поверг в уныние. Своя рубашка ближе к телу. Вдруг флибустьеры сумеют предпринять нечто неожиданное и придут сюда? Кто тогда защитит город от банд грабителей?
Аркадий со значением кивнул британцу, мол, не забывай о предупреждении, и двинулся к выходу. О верховой прогулке было объявлено заранее, а тут еще дополнительный предлог – по дороге можно взглянуть на проходящие войска.
– Чтобы через два часа обед был на столе, – напомнил Калинин трактирщику.
Тот склонился в угодливом поклоне. Раз благородный дон платит, не торгуясь, то имеет право разговаривать любым тоном.
У самого входа Аркаша едва не столкнулся с входящими в трактир двумя моряками. Теми, кого Коршун в самом начале послал на подмогу Джо.
Аркадий смерил их вызывающим взглядом. Он сразу понял, кто они. Что подумали моряки, осталось загадкой. Дорогу дону уступили, связываться не стали, поэтому какое дело до их примитивной мозговой деятельности?
Хуан уже оседлал коней – и верховых, и запасных. Калинин легко влетел в седло своего скакуна. Не зря он с увлечением занимался в Пор‑де‑Пэ верховой ездой. Раз уж данное время не знает автомобилей, то надо учиться ездить на том, что есть.
– Пошел! – Аркаша с трудом удержался, чтобы не перевести коня с места в галоп.
Но дорога предстояла дальняя, и следовало поберечь силы животных. Не говоря уже о том, что вид стремительно несущихся всадников может кое‑кого навести на преждевременные мысли: куда они несутся, кто они вообще такие…
А оно надо?

22
Кабанов. Осада

Полоса везения кончилась. Проще говоря, Фортуна повернулась к нам задом.
Строго говоря, для большинства моих современников и спутников даже подобный поворот показался бы сказочной удачей. Но только для того большинства, которое погибло в первый день на роковом острове. Погибло, не успев ничего понять. Были – и нет.
Мы же успели несколько избаловаться длительной чередой удач. Сумели выжить – удача. Ограбили кого – удача. Вырвались из очередной ловушки – счастье.
Не скажу, будто чувствую себя в этом веке в своей тарелке. Приспособился, даже достиг некоторого положения. Вроде, нет никакого резона жаловаться, только так порой не хватает привычных, но, увы, недостижимых мелочей! Ежедневного душа, теплого ватерклозета, главное же – книг.
Только к чему говорить о грустном, когда можно о очень грустном.
Полоса неудач преследовала нас с самого похода на опустевшую Тортугу. Причем имела этакий изощренно‑издевательский характер. Мы просто каждый раз не успевали. На чуть‑чуть. Но этого чуть‑чуть вполне хватало.
Мы чуть опоздали в Пор‑де‑Пэ, и женщины были похищены. Мы чуть не догнали «Кошку», помешал ураган. Мы дважды находили ее, однако в первый раз не успели догнать до темноты, во второй – она сменила экипаж.
Наконец, мы едва не застали новую бригантину Ягуара в порту, но и тут британец успел улизнуть буквально накануне. Катастрофа нашего фрегата была лишь жирной точкой, венчающей печальный список неудач.
На самый худой конец судьба оставила нам крохотную лазейку. Пара небольших парусников, захваченных в порту, вкупе со спасательной шлюпкой позволяли выйти в море, а там, если наконец повезет, то и разжиться более стоящим судном. Правда, поместиться мы могли бы только впритык, да плюс награбленное в городе имущество забило бы трюм. Да только лучше в тесноте на свободе, чем гнить на берегу в ожидании прихода испанских войск из других мест. А что они придут, сомневаться не приходилось. Улизнувших жителей хватало, и власти просто будут обязаны принять какие‑то меры.
Крайний случай пока не наступил. Погода испортилась настолько, что выйти в море на утлых суденышках было едва ли не равносильно самоубийству. У кого как, а у меня еще хватает дел на этом свете, чтобы раньше времени спешить в иной. Да и придется умирать – все же предпочитаю иную смерть, чем прощальный глоток соленой воды. Тонул как‑то в детстве, больше не тянет.
Войска пока тоже не подошли. Расстояния велики, толковые дороги не проложены, корпус быстрого реагирования не сформирован. Опять же, ни вертолетов, ни наземного транспорта. И третье в эту кучу – нам удалось спасти фрегат.
Когда стало ясно, что ветер усиливается и повторение шторма неизбежно, на спасение корабля были брошены без малого все люди. В городе и в крепости остались незначительные патрули. Местные жители заперты, дабы не мешались и не пытались бежать, рабы привлечены к работам. Итог – предельно облегченный «Вепрь» с заделанной на живую нитку пробоиной, даже не столько заделанной, сколько залепленной пластырем снаружи, кое‑как с помощью шлюпок был введен в бухту и оставлен на мелководье у берега.
Ему предстоял еще долгий ремонт. Даже в относительно спокойной гавани работать оказалось почти невозможно. Но у открытого ветрам и волнам берега фрегат оказался бы разбитым в первый же день.
Мой бывший персональный раб Ардылов, боцман Билл, плотник и большая часть моряков пытались как можно скорее оживить корабль. Остальные несли караулы на огораживающей город стене, совершали разведку во всех направлениях.
Царило состояние, которое я бы назвал тревожной идиллией. Люди прекрасно сознавали нависшую над ними опасность и в то же время отдыхали, работали, вообще, вели себя так, словно ничего страшного не произошло. Наверное, срабатывала привычка. В здешней повседневной жизни опасностей столько, что никто особенно не придавал им значения. Предпринимали некоторые меры, и только. Зачем раньше времени переживать и забивать голову?
Так продолжалось до того самого момента, пока не вернулся Аркаша. Почти никто не придал значения тому, что против нас вышли в поход солдаты. Этого ждали рано или поздно. Зато весть о том, что «Сан‑Изабелла» находится относительно недалеко, взбудоражила многих.
Меня – особенно. Не говоря уже о женщинах, по моей вине переносящих тяготы плена, грызла мысль о тех, кто пошел за мной и со мной исключительно помочь. Вправе ли я таскать их с одного конца архипелага в другой? Одно дело – погоня, надежда разобраться одним ударом. Другое – бесконечные поиски.
Так я и заявил на состоявшемся совещании офицеров и выборных представителей команды.
– Короче, предложение‑то в чем? – спросил Григорий.
– Я тоже не понял, – поддержал его Жан‑Жак.
Если бы я сам знал, что хочу предложить!
В идеале хорошо бы совершить короткий энергичный бросок, обрушиться на лишенный большей части защитников город и захватить проклятую бригантину. Но это в идеале. Сразу вставал немаловажный для моих соратников вопрос: куда девать награбленную добычу? Пусть она не шла ни в какое сравнение с тем, что мы прихватили в Картахене, так людей тоже было намного меньше. Тащить все на себе – набег превратится в наполз, бросить… Ну да. Свежо предание!
Помимо психологической дилеммы стояла чисто техническая. Проще говоря, элементарный риск никого не застать у пункта назначения. Добираться не один день. Шторм стихнет. И что? Ягуар ждать не станет. В итоге нам достанется город с пустой гаванью. Причем, возможно, пустой настолько, что ни о каком продолжении плавания речи уже не будет. Тогда и наступят кранты.
Оставаясь на месте, мы хоть получали шанс успеть с ремонтом фрегата до подхода посланных против нас отрядов. Шанс – но не более. Работы было не на день и не на неделю, а кто мог поручиться за конкретный срок?
Я обрисовал оба варианта, не скрыв их минусы.
Идея набега никакого энтузиазма не вызвала. Многие из собравшихся были людьми увлекающимися, азартными, но поставить на кон все при минимальных шансах на выигрыш…
Через два дня нам стало не до решений.
Испанцы появились совсем с другой стороны. Вероятно, это был какой‑то другой отряд. Мало ли гарнизонов разбросано по всей Южной Америке!
Нас спасла наша готовность. Едва не с первых дней я высылал конные патрули по ближайшим окрестностям. Один из них и наткнулся на передовой разъезд противника.
Наших было семеро. Испанских кавалеристов – десятка два. По крайней мере, эту цифру мне передали Антуан и Грегори. Единственные двое, кто сумел спастись после начала неравного боя.
И ведь говорил, предупреждал: не корчите из себя рыцарей короля Артура! При абордаже любой из моих моряков был грозным богом войны. Но это на палубе. В седле все преимущества были у сухопутных врагов.
Антуан оправдывал случившееся внезапностью. Схватка произошла на лесной поляне, когда обе группы неожиданно для соперников появились на ней с разных сторон.
Надо отдать должное испанцам. Вдали от метрополии большинство из них куда‑то растрачивало умения и навыки. Большинство, но не эти.
Эти атаковали немедленно, когда многие флибустьеры еще ничего толком не поняли. Да и поняв, пираты бросились на врага. Привычка победителей, неоднократно побеждавших в гораздо худших обстоятельствах.
Хуже быть не могло. Верховые моряки против регулярных кавалеристов, да при тройном превосходстве…
Все было кончено за одну минуту. Еще чудо, что Антуану и Грегори удалось вырваться из смертельной круговерти. Судьба остальных была ясна.
Испанцы гнались за беглецами до самого пригорода. Хорошо, застава оказалась бдительной. Штуцерные пули свалили двух кавалеристов, остальные предпочли срочно развернуть коней и помчаться к начальству с докладом.
Будь преследователи чуть понаглее – судьба заставы была бы решена. Штуцер быстро не перезарядить, а шпага у всадника всегда под рукой. Даже в руке, принимая во внимание азарт погони.
Итог – пять‑два не в нашу пользу. Грегори божился, что минимум одного завалил еще на поляне. Признаться, сомневаюсь. Да и разницы никакой. В том числе для самого Грегори. Ордена за количество убиенных тут не положены. Денежные премии – тоже. Для подошедшего отряда одним больше или меньше тоже не играло особой роли. Кто же считает солдата за человека?
Наш отдых, пусть сомнительный, перемежающийся с работами и караулами, закончился.
Все, кто непосредственно не участвовал в ремонте, были рассредоточены на постах. Один отряд во главе с Гранье занял форт с его артиллерией, теперь повернутой в сторону суши. Еще один служил общим резервом. Наконец, третий небольшими постами штуцерников перекрывал окраины. Их дело было простым: при появлении неприятеля выбивать у него начальников, беспокоить остальных, не дать войти в город. До прицельной одиночной стрельбы пираты порою додумывались в стычках, но регулярная армия применяла только неэффективный батальный огонь, весьма мало пригодный в уличных боях.
Город окружала стена. Впрочем, стена – сказано слишком громко. Так, стенка. Скорее, обозначение линии обороны, чем сама линия. Разрушить такую артиллерией не составляло проблемы. Да и перелезть через нее было не сложнее, чем перемахнуть через высокий забор.
Уж что есть…

Взять город испанцы попробовали на следующее утро. Тройная линия пехоты, всего человек триста, да позади них с полсотни кавалеристов.
Внешне это смотрелось. Не так эффектно, как в фильмах или на батальных полотнах, но все‑таки зрелище.
На неутихающем ветру развевались знамена, целых четыре штуки на такую армию, размеренно били барабаны, и под их бой солдаты старательно тянули ножку да старались соблюдать равнение среди мелких пригорков и ям.
Что бы ни писали позднейшие писатели, действенный огонь фузей не превышал шестидесяти метров. И то большая часть пуль уходила за молоком. Наши штуцера встретили идущих огнем на впятеро большем расстоянии.
Я заранее вывел резерв к месту штурма. Даже с ним здесь у меня набиралось меньше семидесяти человек. Плюс шесть снятых с «Вепря» небольших пушек, установленных на нормальные, не корабельные, лафеты. Орудия получились тяжеловаты, время облегченных конструкций еще не пришло, но не в атаку же с ними идти! Как стали говорить позднее, поддерживать пехоту огнем и колесами.
Пушки стояли у замаскированных проемов, мы же действовали исключительно стрелковым оружием.
Строй приблизился на пару сотен метров, и огонь штуцеров стал эффективнее. Когда же расстояние сократилось вдвое, то испанцы уже не досчитывались доброй половины офицеров. Плюс не менее трех десятков солдат.
И победным довершением навстречу наступающим выбросили картечь орудия. В одном месте из строя вырвало больше десятка солдат. Да плюс сколько‑то по всей линии.
Для испанцев это оказалось слишком. Строй смешался, потерял стройность. Несколько разодетых господ, очевидно, офицеры, попытались восстановить его, но двое из них рухнули, остались лежать, еще одного подхватили на руки подчиненные, и после этого волна откатила, так и не дойдя до цели.
Враг отступал в полном беспорядке. Жаль, преследовать его было нечем. Разве пулями, и мы продолжали постреливать, дабы подтолкнуть противника дальше, не позволить ему перестроиться на наших глазах.
Второй атаки в этот день не последовало. Только то и дело появлялись всадники. Приходилось отгонять их огнем, а иногда удавалось завалить кого‑нибудь из особо ретивых или невезучих.
К вечеру наконец‑то стал стихать шторм. Или не наконец? Стоит улучшиться погоде, и «Сан‑Изабелла» немедленно бросится в дальнейшее бегство. Ищи ее потом среди бессчетных островов!
На чем искать – не думалось. Добыча была погружена на трофейные парусники, а фрегат так и стоял неотремонтированный, и шпангоуты, как ребра, продолжали торчать в тех местах, где все еще не было обшивки.
Ночь прошла спокойно. Насколько может быть спокойной ночь в близком присутствии неприятеля. Опасаться было нечего. Армии еще долго не будут обучаться ночному бою. Регулярным частям для боевой потехи нужен день. Иначе кто сможет разглядеть совершаемые подвиги? Подвиг под покровом темноты долго будет считаться не подвигом, а чем‑то подлым, еще пригодным при нападении дикарей, но уж никак не достойным людей благородных.
Для испанцев флибустьеры были исчадиями ада. Зато сами они были некими подобиями ангелов. Хоть с многочисленными прегрешениями, зато с искренней верой в католического бога, который всегда готов простить своим чадам любые преступления против иноверцев. Особенно если раскаяние подкреплено звонкой монетой, вручаемой или представителю божьему на земле, гордо именуемому папой, или кому‑то из его многочисленных помощников.
Короче, бой начался только спустя сутки.
На этот раз штурм выглядел намного солиднее. Пехоты было больше раза в два, несколько позади шеренг держались пушки. Да кавалерии значительно прибавилось.
Я до сих пор уверен, что нам удалось бы отбить вторую атаку. Подвела погода. Небо разродилось ливнем, и через несколько минут мы остались без огнестрельного оружия. Как ни прикрывай, отсыревали кремни, порох на затравочных полках, и стрельба в итоге стала невозможной.
Кремневое оружие – достаточно ненадежная штука. До изобретения унитарного патрона войска очень сильно зависели от погоды, и вот теперь не повезло нам.
Ливень падал на землю потоком. Не было видно, что творилось вблизи. Мелькнула мысль отойти, пока из‑за водяной завесы не появятся испанцы. Врукопашную они вполне могли задавить нас числом, а стрелять мы, как уже говорил, не могли.
Но, значит, не могли и наши противники.
В итоге я выбрал некий компромисс. Все флибустьеры, кроме нескольких наблюдающих, разместились в стоящих вплотную к стене домах. Испанцы медлили. Или промокли и решили, что стали безоружными, или потеряли направление, или еще по какой причине, но они не появлялись. Нам удалось подсушить оружие, привести его в порядок, перезарядить, и тут так же резко, как перед тем начался, закончился ливень. Прежде перешел в моросящий дождик, однако тот тоже явно должен был скоро прекратиться.
Испанцы вновь двинулись вперед. До них была от силы сотня метров. Минута, может, полторы.
Мы торопливо занимали места у стены. Выстрелы чуть проредили толпу промокших врагов. Однако испанцев было слишком много, дистанция слишком мала, и большинство флибустьеров даже не успели перезарядить штуцеры и ружья.
Практически в упор выстрелили орудия. Не все, те, которые смогли. Перед ними люди валились снопами. Только близость цели заставила испанцев отчаяться на последний бросок.
Удержать их было уже невозможно.
– Сигнал к отступлению!
Бывший рядом со мной горнист вскинул трубу, и заранее обусловленный сигнал оповестил своих об отходе.
Мы не прекратили сражаться. Просто тактика теперь изменилась. Все флибустьеры разбились на группы по три‑четыре человека. Один, самый меткий, стрелял, остальные только перезаряжали ему ружья.
Испанцам вновь пришлось плохо. Их оружие не действовало, и им оставалось переть на нас вдоль узких улочек в надежде сойтись вплотную и пустить в ход багинеты и шпаги.
Блаженны верующие! Мы удерживали врагов на расстоянии, когда же становилось невмоготу, пятились и отходили на очередной рубеж. Рубежами были заранее сооруженные баррикады. Надо сказать, препятствия полностью оправдали себя. Испанцы то и дело пытались заменить пехоту кавалерией. Мол, уж она‑то доскачет, врубится в наши крохотные отряды.
Доскакивала. Но вместо рубки всадники натыкались на завалы, топтались возле них, а мы расстреливали бедолаг в упор.
Каждый шаг давался врагу кровью. Было бы их чуть поменьше, я бы рискнул перейти в контратаку, но при нынешнем соотношении сил это значило бы зря потерять своих людей.
В нескольких местах дело все‑таки доходило до рукопашной, и тогда мы тоже несли потери.
Город был небольшой, однако бой на его улочках кипел часа два, не меньше. За это время удалось вывести из гавани оба парусника. На каждом команда состояла из трех человек: слишком мало для плавания, для выхода же хватило. Им‑то и надо было пройти горловину, а затем встать на якорях так, чтобы оказаться вне зоны возможного обстрела.
Более того, нам удалось даже вывести «Вепря». Фрегат полностью залатали уже во время боя, отвели от берега. Только загружать балласт, запасы, артиллерию уже не было времени. Ветеран наших походов представлял собой пустой корпус с мачтами. Его‑то и вытащили на буксире спасалкой. Но вытащили, не дали бесславно погибнуть. Хотя к плаванию в таком виде он был практически непригоден.
Потихоньку с той стороны тоже начали стрелять. Довольно скверно, признаться, однако даже так у нас стали расти потери. Мы продолжали пятиться, временами задерживались, но потом продолжали свое отступление.
Затем порох и пули подошли к концу. Очередной сигнал оповестил всех об оставлении города. Мы шли разными улочками, чтобы нигде не дать испанцам обойти наши отрядики, ударить им в тыл, и теперь нам предстоял последний, уже совместный рывок до крепости.
Форт был добротный, каменный, вдобавок отделенный от города пустым, хорошо простреливаемым пространством. Простреливаемым с любой стороны. Защитники свободно могли не допустить никого до стен, но и преследователи имели полную возможность всадить по порции свинца в наши незащищенные спины.
Иногда в бегстве нет ничего постыдного. Какой‑нибудь ревнитель чести непременно бы указал, что надо было отступать плотно сомкнутым строем, желательно лицом к неприятелю. Что ж, самоубийц сейчас хватает. В строй намного легче попасть, а пятясь, только даешь врагу время для расстрела.
Мы просто бежали со всех ног. Несли раненых, кое‑кто, у кого еще были заряды, приостанавливался, стрелял туда, где уже появлялись враги.
Нам тоже стреляли вслед. Не очень часто, но все‑таки… Наше счастье, что ливень размочил почву, и испанцы не смогли подвести артиллерию. Иначе был риск остаться там всем.
По одной улочке нам вдогонку вырвалась кавалерия, и в ту же секунду с форта ударили пушки.
Гранье был великим мастером своего дела. Картечь смела первые ряды всадников. Остальные спутались, завертелись на одном месте и получили еще одну порцию от нашего канонира.
Другие орудия с грохотом извергли ядра. Испанцы мгновенно попрятались, прекратили огонь по нашим спинам. Скоро мы вошли в форт. Как показала перекличка, за весь бой убитыми и пропавшими без вести мы потеряли полтора десятка человек. Зато раненых с нами было человек двадцать тяжелых, а легких никто и не считал.
Испанцы потеряли во много раз больше. Но легче ли от этого?

23
Флейшман. Рандеву

Кто‑нибудь пробовал отыскать пресловутую иголку в стоге сена? Так вот, найти конкретный корабль в море ничуть не легче. Когда не знаешь толком, куда и когда он пошел.
Мы знали примерный район, и не больше. Еще заранее были определены островки, на которых нам могла быть оставлена информация. В том случае, если «Вепрь» окажется рядом и у Командора будет время и возможности сделать это.
Мы шли каким‑то зигзагом. Рация работала непрерывно. Но эфир постоянно молчал. Лишь шорох помех да треск – вот и все, что мы слышали изо дня в день.
Видели мы несколько больше. Временами на горизонте появлялись острова и островки. Большей частью ненужные, но была среди них парочка заветных. На одном послание обнаружили, на другом нет. Ничего особенного.
Попадались и паруса. Нам даже удалось захватить голландского купца. А вот от двух испанских военных кораблей мы, пользуясь преимуществом в скорости, удрали. Не драться же мы пришли в эти воды! Тем более, ради самой драки. Схваток и боев в нашей жизни без того хватало с избытком. Настолько, что даже для меня, человека мирного, они стали привычными, уже не вызывающими прежнего трепета. Так, легкий мандраж до и после. Ну, не всегда и не совсем легкий, но все‑таки…
Вот если бы судьба свела с «Дикой кошкой» – дело другое. Тогда появился бы и повод, и смысл. Или хотя бы еще один купец пожирнее. Деньги‑то лишними не бывают.
Нет, найдем женщин, и все. Пора завязывать. Хватит рисковать шкурой. Есть масса других способов разбогатеть и при этом не подвергать жизнь чрезмерной опасности. Времена все равно меняются, скоро недавние покровители не захотят иметь с разбойниками никакого дела и будут преследовать с не меньшим азартом, чем традиционные враги.
Скоро остепенюсь, повешу шпагу над изголовьем кровати и буду трудиться в свое удовольствие и для собственного процветания.
Может, Сергей прав, и стоит мотануть в Россию? Петр вроде бы купцов жалует. Заведу какое‑нибудь производство, а то и займусь поставками в армию. Дело всегда прибыльное, если не повесят за чрезмерные доходы. Гуманизмом‑то пока не пахнет.
Хоть бы скорее найти женщин! Так и хочется сказать: баб. Да как ни назови…
Потом в тумане мы едва не налетели на испанский фрегат. Расстояние было небольшим, и пришлось поднапрячься, дабы уйти в повисшее марево. Оно, как назло, стало рассеиваться, видимость улучшалась на глазах, испанец же оказался на редкость неплохим ходоком. Едва вырвались. Уже думали дать бой и показать преследователям, что не всяк слаб, кто бежит. Иногда просто не хочется марать руки.
Добрые мы все‑таки люди. Ушли прочь, хотя могли бы сжечь испанца к чертовой матери. И сожгли бы, если бы это помогло в наших поисках.
Потом нам удалось взять еще одного купца, на этот раз английского. Плавание явно затянулось. Люди стали уставать от непрерывных блужданий. Они искренне отправились на помощь Командору, были готовы рискнуть жизнями, однако где этот враг?
Надежда стала оставлять более слабых духом. Едва ли не впервые под веселым кабаном пока едва слышно прозвучал ропот. Не сильный, но главное‑то начать.
Никто еще не призывал повернуть на Гаити. Только на баке все чаще высказывались сомнения. Одни потеряли уверенность найти в морских просторах «Дикую кошку», другие, более радикальные, уже не верили не только в то, что мы найдем Ягуара, но и в то, что отыщем Командора. Наш доблестный «Вепрь» затерялся не хуже похитителей. Пропал, словно никогда не было, или будто ушел в другие края.
Кстати, тоже вполне возможный вариант. Мы оттуда, а он туда. Встретил где‑нибудь если не самого Ягуара, так слухи о нем и ринулся в погоню.
– Что, добыча карман жжет? – не выдержал я, проходя мимо как раз во время очередных сетований.
Не так много мы награбили по сравнению с прошлыми походами, но и не так мало. Свое дело не заведешь, но погулять на берегу можно нехило.
– Да, зачем деньгам без толку в кармане лежать? – отозвался чей‑то голос.
– Толк в том, что целее будут, – отрезал я, чем вызвал взрыв хохота.
Многие из моряков искренне не понимали, зачем что‑то откладывать в чулок на черный день, когда гораздо приятнее спустить награбленное в ближайшем кабаке с шумом, азартными играми и продажными девками. Черный день может наступить вместе со смертью, и деньги будут просто ни к чему.
– Недавно гуляли. Пора проветриться… немного, – последнее слово я добавил уже после некоторой паузы.
– А мы что, против?
– Не знаю, – честно признался я. – Выйти решили сами. А теперь смотрю – сомневаетесь.
– Не сомневаемся мы, – вздохнул Пьер, один из тех, кто был с нами с самого начала. А потом с непонятной логикой продолжил: – Только выйдет ли толк?
– Если искать, то выйдет, – убежденно заявил я, хотя сам никакой уверенности на деле не испытывал. – Еще не вечер.
При упоминании одной из наших песен матросы дружно улыбнулись. Все помнили, как под эту песню ходили в самые отчаянные бои. И главное, всегда побеждали.
Я ждал возражений, вопросов, как нам найти наших врагов или хотя бы друзей, но ничего не последовало.
Вряд ли я кого‑нибудь сумел убедить. Просто сомневающимся стало стыдно, и на какое‑то время они умолкли.
Надолго ли?
А дни шли за днями. Довольно долго штормило, когда же ветер стал стихать, произошло нечто сродни чуду.
Рация внезапно ожила, и голос Ярцева сообщил нам новости. Надо сказать, довольно интересные.
Оказывается, в наше отсутствие Командор успел захватить целый город, но при этом «Вепрь» разбился у берега. Теперь же наши друзья находились в осаде. Испанцы подтянули к городу войска, и флибустьеры оборонялись в крепости.
Переговоры проходили на пределе дальности. Ветер дул неблагоприятный. Мы сразу изменили курс, только достичь цели быстро не могли.
Незабвенный Врунгель называл подобный ветер «вмордувинд». Довольно неприятная штука. Хорошо, хоть парусное вооружение бригантины довольно универсально, и грот‑мачта несет косые паруса. Все чуточку легче.
К утру ветер вновь поменялся, стал боковым. Нас упорно пыталось снести на восток, даже не к Европе – к Африке. Если мы пересечем, конечно, океан.
Лишь к ночи мы сумели подойти к желанным берегам. Командор остался верен себе. Он сразу заявил, что подходить к городу не имеет никакого смысла. Не клочок же родной земли, чтобы защищать его до последней крайности! И вообще, лучший вид обороны – нападение. Один раз проучить испанцев, а там пусть задумаются, стоит ли вставать на нашем пути.
Десантирование достаточно сложно даже днем при свете солнца. А уж ночью…
Хорошо, у нас была спасательная шлюпка с «Некрасова». На веслах полсотни отборных флибустьеров рисковали не доплыть. Или доплыть и разбиться у берега. Дизель давал нам шанс. А помимо шанса – козырь. Никто из противников не подозревал о подобном способе передвижения. До эпохи дизеля оставалось двести с лишним лет.
Ударную группу повел Сорокин. Не мне же поручать подобное дело. Я еще, чего доброго, заблужусь в лесу или неправильно выберу время и место атаки. Война любит профессионалов.
Я проводил ушедших ребят, какое‑то время терпеливо выждал возможное возвращение и только затем повел бригантину параллельно берегу до желанного порта.
Мы были на его траверсе ранним утром. Изредка с суши доносились к нам раскатистые выстрелы орудия. Не скороговорка штурма, и не оглушающая канонада. Так, баловство. Обычный будоражащий огонь, напополам с сигналом, где нам искать Командора с его орлами.
Памятуя печальную судьбу «Вепря», я держал бригантину мористее. Теперь между нами и берегом виднелся наш изуродованный, но все‑таки не погибший фрегат. Он понуро стоял на якорях, паруса были спущены, но не это зацепило видавших виды флибустьеров.
На корабле не было видно орудий! Нет, мы все знали об обстоятельствах, а заодно – и мерах по разгрузке. Но знать – одно, а видеть – совсем другое. Недавно бывший грозой Карибского моря, знаменитый фрегат теперь был беспомощен, словно младенец, нет, скорее, инвалид в мире здоровых людей. Отсутствие балласта не позволяло поднять все паруса. Пустые трюмы не давали уйти в плавание. Оставшиеся на берегу пушки лишили корабль сил.
Впечатление было таким, словно встретил хорошего друга, а он успел переболеть тяжелой болезнью и отныне был вынужден доживать век на больничной койке.
В противоположность «Вепрю» два стоявших рядом каботажника были перегружены без меры. Их палубы едва возвышались над водой, а уж если на них еще обоснуется экипаж…
Мы знали, какой груз заполнил трюмы и палубы. Что ж, добыча была знатной, вполне достойной нашего флага. И уж понятно, почему моряки ни за что не захотели бросить ее, даже рискуя собственными жизнями.
«Лань» подошла поближе. Якорь послушно бухнулся в море, зацепился за дно и приковал корабль к одной точке. Теперь наступал наш черед.
Путешествие до берега на весельных шлюпках отнюдь не являлось чем‑то приятным. Прибой всласть поиграл утлыми лодками. Та, в которой восседал я, вообще едва не опрокинулась уже у самого пляжа. Я приготовился искупаться, однако новая волна подхватила шлюпку, и резкий толчок известил об окончании нашего пути.
Командор ждал у самой кромки, едва ли не в досягаемости волн.
Мы обнялись с ним так, словно были братьями.
– На Ямайке нас ждет засада. Но «Кошку» там никто не видел, – сказал я сразу после обмена приветствиями. Сказал, хотя уже говорил то же самое по рации.
– Знаю. Ягуар неделю назад был неподалеку, – отмахнулся Сергей. – Наташа и Юля с ним. Был бы цел фрегат… Ладно. Будем решать задачи по степени их важности. Я уже совсем собрался атаковать испанцев сам, но раз вы появились, то зачем лишать вас такого удовольствия? Мы с Гришей и Ардыловым приготовили великолепнейший сюрприз. Флеров отдыхает.
Пока я соображал, кто такой Флеров, а затем пытался понять, при чем здесь командир первой батареи «катюш», мы вплотную подошли к стоявшему у входа в гавань форту.
Глаза Командора были усталыми, с краснотой, которая лучше слов говорила о бессонных ночах, но в остальном Кабан выглядел достаточно бодро. Или старался выглядеть таковым.
– У нас есть раненые. Кроме того, часть людей подхватила лихорадку. Но кроме самых тяжелых в бой пойдут все, – вводил меня в курс дела Сергей. – Вместе с вами, обходным отрядом и сюрпризами накостыляем испанцам так, что век будут помнить, чьи в лесу шишки.
– И чьи они?
– Не разочаровывай, Юрик! Все шишки традиционно принадлежат нашим врагам. Мы согласны довольствоваться чем‑нибудь менее существенным. Золотом, серебром, камушками и прочими презираемыми вещами.
В занятом противником городе наше прибытие произвело должное впечатление. Солдаты суетились, занимали ближайшие улицы, готовились к нашей возможной атаке.
У нас же пока происходила встреча старых друзей. Без выпивки в связи с напряженностью момента, зато с многочисленными разговорами о пережитом за последнее время, с похвалами по поводу захваченной добычи, с емкими пояснениями, куда сейчас пойдут испанцы.
Жан‑Жак находился у пушек. Да я и не представлял его в другом месте. Чуть в сторонке от орудий стояло решетчатое сооружение, дальше – еще одно такое же.
– А это что? – бродившие в мозгу ассоциации были настолько смутными, что я предпочел спросить прямо.
– Установка залпового огня, – хмыкнул Командор. – Прототип «катюш» и «градов». В море штука на редкость бесполезная по причине большого рассеивания, но на земле должна сработать. Не убьет, так напугает. Только дождемся, пока Сорокин зайдет в тыл, и испытаем. Я своего бывшего раба запряг так, что он мигом мне все требуемое сварганил.
– Ты уверен, что куда‑нибудь попадешь? – Я вспомнил, как мы обсуждали недостатки ракет на дымном порохе.
– Обижаешь! Посмотри, какая мишень большая! – Сергей кивнул в сторону города.
Моряки уже принялись заряжать. Ракеты были примитивными с виду. Головка, труба да стабилизаторы крестом. До самонаведения бывший токарь вкупе с двумя бывшими вояками не додумался.
Вышел на связь Сорокин. Его небольшой отряд тащил на себе последнюю, третью рацию. Тяжело в походе, легко в бою.
– Есть полчаса на обед, – заявил Командор. – Юра, ты как? Продуктов тут навалом. Кофе полно. Вина или рома, извини, не предлагаю. Притупляет реакцию.
– Обильный обед вызывает желание прилечь и послать все войны на фиг, – в тон ему отозвался я. – Кроме того, по слухам, при ранении в живот лучше иметь пустую утробу.
– Во как заговорил! – качнул головой Командор. – Кстати, пост перед боем лишает сил. И то погано, и другое нехорошо.
– В таком случае мне чашечку кофе. – Я выбрал нечто среднее. – Пообедаем после победы.
– Как знаешь.
Мы пили напиток не спеша, дымили трубками, и Командор вкратце пересказывал мне события последних дней. Соответственно, я тоже поведал о визите на Ямайку, о новостях в Пор‑де‑Пэ. Не утаил настроения части моряков. Сейчас люди бодры от факта воссоединения, но пройдет какое‑то время, и настроения вернутся опять.
Или нет? С такой добычей дух флибустьеров может воспарить к небывалым высотам. Вот только «Вепрь»…
– Что – «Вепрь»? Его осталось снарядить и загрузить. – Командор потер шрам. – Подойди испанцы на пару дней позже, хрен бы они нас здесь увидели! Ладно. Пойдем к людям. Скоро сможем начать.
Моряки сноровисто занимали отведенные им места. Канониры расположились у орудий и двух ракетных установок. Стрелки были на стене. За каждым из них стояли по паре помощников, пока безработных, но уже готовых перезаряжать штуцера. Четыре небольших отряда готовились стремительно обрушиться на врага и добить последнего в рукопашной.
Командор еще раз переговорил с Сорокиным. На этот раз ждать предстояло не больше пяти минут.
– Пора!
Дружно громыхнула половина орудий. Ядра запрыгали вдоль улиц, а на пространстве между городом и крепостью объявились наши штурмовые отряды.
Испанцы не выдержали. Они подумали, будто речь идет о нашем наступлении, и торопливо высыпали навстречу. Им бы продолжать тихариться среди улочек и домов. Тогда полгорода пришлось бы проходить с боем, а бой в городе всегда чреват неожиданностями и потерями.
Наивные! Они не обратили внимания, что Гранье разрядил только половину орудий. Поэтому залп картечью получился внезапным и губительным. А уж когда с противным завыванием в небо взмыли огненные стрелы, от былой отваги противников не осталось следа.
Командор сумел установить на боеголовках дистанционные трубки. Лиха беда начало. Все‑таки большинство ракет взорвалось в воздухе, и град шрапнели посыпался на землю, головы и дома.
Как мы ни предупреждали своих, они тоже невольно вздрогнули. Собрались было бежать прочь от грохота и огня, и только наше присутствие среди них избавило нас от позора.
Говоря «наше», я подразумеваю моих современников, с детства привычных к рукотворному шуму и самым разным чудесам. Петрович как врач был освобожден от войны, однако тут и он не сдержался, бросился к одной из вышедших из крепости групп и спорым шагом повел ее в атаку.
Со стены активно начали работать стрелки. Они успели выпустить пуль по пять, прежде чем пришлось срочно сниматься и двигаться следом за товарищами.
Спереди, с той стороны, куда бросились испанцы, тоже зачастила ружейная трескотня. С этого момента сопротивление угасло, не успев разгореться.
Почувствовав себя обойденными, деморализованные картечью и ракетами, солдаты лишились последних остатков воинского духа. Убитых на самом деле было мало, раненых – на порядок больше, зато пленных!
Сборный отряд перестал существовать в одночасье. Почти весь он оказался в плену. Если же кому‑то удалось бежать, то по одной‑единственной причине. Беглецы необычайно полезны для своего врага.
Они сеют панику!

24
Кабанов. Парламентер

Уверенность и знание – совершенно разные вещи.
Я прекрасно знал, что Ягуар давно покинул порт. Да и странно, если бы он стал нас дожидаться, когда перед этим так упорно избегал встречи. Ходившие слухи о катастрофе «Вепря» ничего не меняли в общей ситуации. Точно так же, как высланные для моего окончательного разгрома войска.
Ягуар, кто бы ни скрывался под данным именем, должен был прекрасно знать: хваленые испанские солдаты, одни из лучших в Европе, мгновенно переставали быть таковыми, стоило им покинуть свою родину и перебраться на другой материк.
История флибустьерского моря – это бесконечная череда поражений испанцев от энергичного англо‑французского сброда, к тому же гораздо более слабого численно. Регулярность не смогла справиться с вольницей, долг – с жаждой наживы. Испанцев били на воде и на суше. Небольшие отряды, зачастую далеко отрывавшиеся от моря, без артиллерии, нередко без припасов, с налета брали укрепленные города. Пытки, которые широко применяли Морган и Олоне, заставляли несчастных жителей указывать, где запрятаны сокровища, а армия тем временем бежала без оглядки при одном слухе о приближающихся флибустьерах.
Нет, надеяться на испанцев Ягуар не мог. Каждый его поступок говорил об уме и расчете. Он обязательно должен был предусмотреть вариант, когда я с честью выйду из ситуации. И уж в любом случае сидеть в порту и ждать, чем закончится дело, было глупо. Глупым я своего противника не считал.
Как и трусливым. В его постоянном бегстве была трезвая оценка сил. Пусть не совсем трезвая, основанная больше на моих предыдущих столкновениях как с британцами, так и с испанцами. Столкновениях, из которых мы всегда выходили победителями.
У Ягуара не было никаких оснований предполагать, будто в бою один на один у нас все закончится иначе. Вообще, если бы он хотел подобного боя, то не было нужды совершать похищение. Существовало множество способов навязать мне схватку у берегов или в открытом море. Да стоило ли это делать, дабы сгореть в полном смысле слова?
Сейчас я поневоле был вынужден жаждать абордажа, только бы ненароком не уничтожить корабль Ягуара. А без похищения запалил бы британцев без церемоний и мучений совести.
От Юры я узнал о подготовленной для нас встрече в Кингстоне. По‑своему умно. Или я сдаюсь на милость победителя, или выплачиваю огромный выкуп, или меня раздавливают числом. Раз ловушка не сработала, причем не сработала благодаря случайности в виде урагана, то нет никакого резона пытаться в одиночку проделать то, что должна была проделать эскадра.
По идее Ягуар должен сейчас стремиться на Ямайку, под защиту флота и войск. Правда, ветер опять был встречным, многократно удлиняющим путь. Ну, так можно было двинуть пока на Барбадос или какую другую английскую колонию, а уж дальше действовать по обстановке.
Так говорило знание, и так обязан был поступить Ягуар.
Но вместо уверенности в наиболее логичном ходе со стороны противника в сердце жила надежда, что он по какой‑нибудь причине задержится, останется в союзной гавани. А уж по какой конкретно – Бог весть! Надежда редко утруждает себя поисками логичных причин.
Так и получилось, что я знал одно, а надеялся при этом совершенно на другое.
После победы мы задержались на месте на два дня. Никаких пьянок не было. Моряки, разумеется, поворчали на этот счет, повозмущались, но вполне осязаемая добыча отягощала сундучки, мешки и карманы. При деньгах можно чуть потерпеть, быстрее сделать дело и уж потом вовсю гульнуть в родном порту.
Почти все время мы приводили в порядок фрегат. Заново проконопатили корпус, хорошенько прокилевали, а уж потом загрузили балласт, всевозможные запасы, перетащили с каботажников добычу, даже успели разделить ее между собой согласно нашему старому договору.
Гораздо хуже обстояло дело с артиллерией. Испанцы успели перетопить часть оставленных нами орудий, поэтому вооружен фрегат был лишь частично.
Не страшно. Мортиры мы утащили в форт еще в самом начале, равно как зажигательные бомбы к ним, да и на верхней палубе сумели установить несколько небольших пушек из местной крепости. Как картечницы сгодятся. Если кто рискнет напасть на фрегат под флагом с веселой кабаньей мордой.
Обычно такие желающие попадались редко.
В довершение мы прокилевали бригантину. В теплом море дно обрастает быстро, а это сильно сказывается на скорости. Доведись гнаться – рискуешь узреть парус вдали. Придется убегать – будешь словно стоять на одном месте да смотреть, как уверенно накатываются с кормы вражеские фрегаты.
Своими рассказами о матросских сомнениях Юра вновь породил вопрос: до каких пор люди будут слепо идти за мной? Погоня затянулась, а энтузиазм и желание помочь долго не живут. Сейчас под впечатлением от добычи, которой, кстати, поделились с «Ланью», энтузиазм вспыхнул вновь, но не буду же я штурмовать каждый город по пути! В этот раз пронесло, удача и умение оказались на нашей стороне, однако в последнее время фортуна частенько отворачивается от меня. Еще подстроит очередную ловушку, из которой в полном смысле не будет выхода!
До тех пор, пока Наташа и Юля в плену, зря рисковать жизнью я не имею права. Не хватало еще, чтобы мой ребенок родился в неволе без шансов стать свободным человеком!
Следовательно, необходимо провести отсев. Без всяких обид по добровольному принципу. Вести на добычу можно многих, а вот решать с чужой помощью свои дела…
Обижаться и возмущаться нет ни малейшего смысла. Людей надо воспринимать такими, какие они есть. Они пошли за мной без лишних слов и расчетов на выгоду. Теперь, надеюсь, кто‑то останется дальше. Тем, кто уйдет, – большое спасибо за их порыв.
Но все это позже. Позже. Два корабля смотрятся солиднее, чем один. Надо их использовать в последний раз.
Вдруг я не прав, и Ягуар задержался в гавани?
Вдруг?..

Все было проще, чем обычно. Корабли не входили в гавань сквозь огонь и дым, к берегу не стремились шлюпки с десантом, и никто не врывался в спящий городок с материковой стороны. Не потому, что я решил пощадить мирных обывателей. Штурм, захват и последующий дележ добычи отнимает массу времени, а я и без того давно был в цейтноте.
Отряды, конечно же, были высажены. Но не для штурма. Они лишь перекрыли ведущие из города дороги. Если произошло чудо и Ягуар до сих пор здесь, вполне логично с его стороны попытаться бежать сухопутьем, раз невозможно морем.
Фрегат и бригантина подошли поближе к входу в бухту. На берегу заметались люди. Там наверняка вспыхнула паника. Кто‑то проклинал местное начальство за то, что оно услало солдат на мою поимку, кто‑то без всяких проклятий готовился удирать, и лишь единицы собирались защищаться.
Все было знакомо. Под луной вообще трудно встретить нечто новенькое. Попробуй мы войти, нас бы угостили залпами с прикрывающего город форта. Потом, едва убедились бы, что нападение всерьез, попробовали бы бежать.
Но любой бой чреват превратностями, и до бегства нам могли бы причинить повреждения, нанести потери. Я не хотел ни того ни другого. Людей без того осталось мало, едва хватало для обслуживания кораблей. А уж для серьезного морского боя…
Корабли остановились вне досягаемости береговых орудий. Гордо развевались черные флаги с ухмыляющейся кабаньей головой. Только для официального визита мне пришлось выбрать другой цвет.
Отвалившая от борта шлюпка шла под небольшим белым флажком. Символ моих мирных намерений и желания вступить в переговоры.
К подобным вещам здесь относились еще достаточно серьезно. Всегда и везде в ходу были всевозможные перемирия, пышные послания друг другу и, уж конечно, встречи парламентеров без коварства с той и другой стороны.
Весла размеренно погружались в теплую воду. Море, у которого я когда‑то вырос, было холоднее даже летом. Здесь же сплошной курорт. Отдыхай – не хочу.
Именно – не хочу. С самого прибытия Колумба здесь непрерывно льется кровь, и мы лишь добавили в этот поток свою лепту.
В городе заметили флаг над шлюпкой, оценили, и небольшая группа пышно разодетых лиц встала на берегу.
Я тоже был одет по нынешним меркам довольно изысканно. Жаль лишь, костюм был не свеж, но где стираться во время плавания? В кино герои могут ходить хоть во всем белом и при этом нигде не пачкаться. А вы попробуйте проделать подобное наяву!
Романтика всегда на деле пахнет потом и несвежими портянками. Всегда и везде. Плюс ранних веков – к подобным ароматам все привыкли настолько, что не замечают их. Мыться не принято на всех ступенях общественной пирамиды. Люди знатные или хотя бы благородные щедро поливаются духами, отчего запахи приобретают неповторимое сочетание.
И кто‑то еще говорит о притуплении в мои времена обоняния!
Ладно, проехали.
На сушу мы вступили вдвоем с Аркашей. Мой бессменный переводчик тоже был при параде, в соответствии со статусом. Сам я испанским не владел и вряд ли уже овладею. Как‑то не особо требовалось здесь, в Европе же он мне не понадобится.
Шлюпка отошла на дюжину метров и застыла. Этикет!
– Командор де Санглиер! – представил меня Калинин.
В ответ один из стоящих чуть позади худощавого немолодого господина разродился длинным перечнем имен. Испанцы любят усложнять жизнь запоминанием явно ненужного. Сам я из предъявленного списка усвоил только дон Педро, а дальше – темный беспросветный лес.
Мы с благородными встречающими обменялись поклонами, помахали шляпами и только тогда перешли собственно к делу.
Калинин согласно уговору разродился речью, в которой сообщил, что никто пока не собирается нападать на город, и спросил, нет ли в гавани британской бригантины с испанским названием «Сан‑Изабелла».
Сухощавый начальник выслушал благосклонно и соизволил заговорить сам.
Главное я понял без переводчика. «Сан‑Изабелла» успела покинуть порт до нашего появления.
Аркаша перевел не понятые мной детали.
Ягуар снялся с якоря, едва до города дошло известие о поражении испанцев. Он хотел выйти еще раньше, сразу после шторма, но задержали неизбежные судовые дела.
Все‑таки жила в моем сердце надежда. Хотя эта капризная дама привыкла обманывать всех направо и налево, но…
Видно, что‑то отразилось на моем лице. Начальник посмотрел на меня и произнес пышную речь.
– Что он говорит?
– Выражает сожаление о том, что не знал о вашем желании встретиться с Ягуаром, – перевел Аркадий. – Если бы его как‑то предупредили, то он обязательно нашел бы способ задержать англичан на некоторое время.
Угу. Задержал бы.
А может, в самом деле что‑нибудь придумал бы? Хотя бы для собственного спасения. Когда имеешь дело с грозными пиратами, то лучше пойти им навстречу. Глядишь, и гроза пройдет мимо.
– Передай ему мою искреннюю благодарность за намерения, – попросил я.
Люди, будем взаимно вежливыми, раз уж ничего другого нам не осталось!
Аркадий перевел, а затем спросил что‑то явно по собственной инициативе.
Ответ не заставил себя ждать.
– Команданте говорит, что Ягуар представил ему каперский патент, подписанный лордом Эдуардом. И что сам Ягуар – это побочный сын вышеозначенного лорда.
Что‑то до сих пор я не слышал ни о каких сыновьях своего знакомого. Он, помнится, утверждал, что, кроме дочери, других детей у него нет.
Хотя не стоит считать собеседника высокоморальным из‑за того, что он живет в прошлых веках. Существуй капитан Блад в действительности, он обязательно бы в промежутках между походами вовсю гулял с продажными девками, совмещая плотские утехи с возвышенной любовью к своей даме.
Самое интересное – без малейшего упрека со стороны окружающих. Тут все так делают. В обществе меня осуждают не за то, что я живу сразу с двумя женщинами, а за то, что открыто делаю то, о чем прочие лишь мечтают. Если бы я просто шлялся от одной к другой, никакого возмущения любителей морали это не вызвало бы. Считается: у мужчины есть определенные потребности, не имеющие никакого отношения к возвышенной любви.
Значит, побочный сын у лорда вполне может быть. Да и причастность Эдика к случившемуся с самого начала не вызывала у нас никаких сомнений. Испанец только подтвердил давно известный всем факт да сообщил степень родства.
Ладно, с лордом обязательно разберемся, но позже. Позже. Заодно не забудем толстого Чарли. Генератор идей, похоже, он. Лорд так, осуществляет их, благодаря своему положению.
Но как он решил рискнуть сыном? Или побочный не дорог? Если дело не в воспитании настоящего мужчины. «Струсишь – мне будет стыдно…» Может быть. Порода, черт бы ее побрал!
– Господа! Вы не будете возражать, если я сам взгляну на бухту?
После моего заявления немедленно последовал обмен репликами, явно недобрыми, с подозрением в мой адрес.
Я вопросительно посмотрел на Аркадия.
– Они говорят, что мы все высмотрим и тогда нападем наверняка, – обобщил сказанное мой личный переводчик.
– Слово чести – если «Сан‑Изабеллы» в гавани нет, мы немедленно уходим. Только подберем окружившие город партии.
Губернатор – или кто он там? – выслушал перевод, едва заметно вздрогнул (видно, когда узнал о предпринятых мною мерах), но ответил с истинным достоинством:
– Слово Командора де Санглиера стоит дорого. Прошу!
Мы поднялись на небольшой перешеек, с которого открывался вид на бухту, и Аркаша сразу заявил:
– Ягуара здесь нет.
Во время разведки Калинин успел хорошо разглядеть интересующий нас корабль.
– Благодарю за любезность. Честь имею! – Я хотел по старой привычке щелкнуть каблуками, однако вовремя опомнился и вместо этого вежливо помахал шляпой.
Испанцы не менее вежливо раскланялись в ответ. Когда я уже повернулся к берегу, начальник что‑то произнес.
– Ягуар так торопился уйти, что двинулся с попутным ветром на восток. Видно, не хотел терять скорость на сменах галсов, – сообщил Аркаша.
Я еще раз поблагодарил за ценные сведения.
Гребцы налегли на весла, и берег стал удаляться. У кромки прибоя застыла группа разряженных вельмож. Они не знали, чем вызвана погоня за британцами, однако почему‑то казалось, будто испанцы желают мне удачи.
Скоро подтянулись высаженные отряды, и я приказал поднимать паруса.
Чувствовалось – многие недовольны приказом. С их точки зрения, город был уже нашим. Оставалось лишь собрать с него выкуп. И вдруг – полный облом. Поневоле начнешь смотреть на капитана косо, когда деньги на глазах уплывают из собственного кармана. И наверняка немалые деньги.
Пришлось наскоро собрать команду на шканцах.
– Мы гонимся за Ягуаром. Если будем задерживаться у каждого селения, то никогда никого не догоним. Но даже если кто‑то против, сообщаю – в обмен на информацию я дал слово не трогать город. Слово – понимаете?
Они поняли. Что ни говори о нравственности моих подчиненных, однако даже для них данное кому‑то обещание было свято. Такие вот противоречивые времена.

25
Мэри. Бунт на борту

Корабли отдыхают только в порту.
Удерживают ли у причала концы, или за дно зацепился якорь, – рядом лежат ставшие целью берега, и на какое‑то время прервался путь сквозь капризную морскую стихию.
Корабль выполнил основную функцию и спит чутким сном. Убраны паруса. Никто не стоит за штурвалом. Плотно закрыты орудийные порты. Зато нараспашку раскрыты трюмы.
Люди выгружают одно, грузят другое. Как всегда, идет мелкий, а порою и крупный ремонт. Но это уже дело людей, не корабля.
Чуть поскрипывает на небольшой портовой волне корпус. Словно вспоминает о перенесенных невзгодах и заранее предчувствует другие, которые скоро придут вместе с новым походом. Но когда это еще будет! А пока – отдых после тяжелого морского труда.
Люди могут суетиться, продолжать всевозможные работы. Могут гулять по портовым кабакам, в роме и вине забывая о штормовых посвистах ветра, накатывающихся водяных валах, коварных рифах, которые затаились у самой поверхности и подстерегают невнимательных мореплавателей, об изматывающем штиле, нехватке воды, гнилых сухарях и протухшей солонине, обо всем том, что составляет романтику парусов.
Пусть суетятся. У людей свой ритм и свои интересы. Корабли в порту спят.
Зато потом поднимается якорь, отдаются швартовы, громко звучат команды и поют шенги матросы. Это означает – все. Отдых закончен. Теперь кораблю вновь предстоит непрерывная работа. Без перерывов, без сна. Вплоть до следующего порта.
Но это корабли. Люди вынуждены чередовать работу и отдых в привычном ритме вахт. Если их не нарушает всеобщий аврал, неважно, связанный со штормом или появлением врага. Аврал – исключение. Не такое редкое, но все‑таки… Обычно же люди подчиняются вахтам. Другого времени измерения нет. Ночь ли, день, кто‑то всегда спит, кто‑то несет службу, кто‑то находится между этими состояниями. Между – значит обедает, набирается сил, работает. Только не у мачт. Мало ли других дел на корабле? У хорошего капитана люди всегда заняты. Чем больше занят, тем меньше думаешь. А чем меньше задумываешься, тем меньше поводов для недовольства. Тут бы донести уставшее тело до нар, а то и примоститься без затей на орудийной палубе.
Море не место для комфорта.

Тому повезло, а Сэму – нет. Том отстоял свою вахту днем и теперь имел полное право ночью насладиться заслуженным покоем. В отличие от него, Сэм давно встал, на подвахте был занят откачиванием просочившейся в трюм воды, а затем по указанию боцмана обучал новичка премудростям морской науки. Теперь же Сэм занял отведенное место у фок‑мачты и должен был по команде с квартердека тягать шкоты. Короче говоря, делать все, чтобы бригантина и дальше бодро бежала с попутным ветром.
Стоит поблагодарить судьбу за подарок. Если идти в бейдевинд, тогда точно наплачешься. Присесть некогда будет.
Но это Сэм. Тома сегодняшняя ночь не касалась. Он с полным правом мог завалиться спать почти до утра. Пока не поднимут уступить место смене.
В порту Тому не повезло. В первую партию на берег он не попал. Затем по бригантине прошел слух, что люди Командора в городе, и берег отменили для всех.
Слух подтвердил Коршун. Помощник капитана велел приготовиться к возможному бою, но так, чтобы подготовка была не заметна со стороны. Чужая страна, чужой порт. Еще кто решит, будто «Сан‑Изабелла» хочет устроить хозяевам сюрприз да нападет на нее сдуру. С испанцами ухо держи востро. Народ такой, только и ищет повода для драки. А чтобы разбить кого надо – ни в жизнь. Разбегутся по кустам при одном упоминании Командора.
Скрытно подготовиться к бою трудно. Поднесли оружие так, чтобы при необходимости было под рукой, открыли крюйт‑камеру и потихоньку перетаскали на пару залпов пороха и картечи. Но пушечные порты продолжали укрывать орудия, застыли зарифленные паруса, и только людей на палубе стало значительно больше.
Нападение не состоялось. Зато через несколько дней пришло известие о разгроме испанцев, и над моряками вновь нависла угроза встречи с безжалостным противником.
Как ни запрещай, в мире нет ничего тайного. По бригантине шепотом передавали слова Командора: немедленно отдать пленниц, или пощады не будет никому.
Отдать – лишиться заработка. Другое дело: встретиться с Санглиером теперь‑то точно никто не хотел.
А для Тома наступил долгожданный отдых. Людей на бригантине было больше положенного. Тут когда обычное число, и то места нет, а сейчас…
Действовало правило теплого места. Одна вахта спит, пока ее не сменяет другая. Обычное дело в походе.
Том пробрался на свое место и улегся на правый бок. Как всегда, перед сном не раздевался никто. Хорошо, обоняние моряков давно притупилось настолько, что не воспринимало запахов грязной неподсохшей одежды и немытых тел.
Справа и слева Тома плотно сдавили товарищи. Нары были забиты до отказа. Все лежали в одном положении на боку, как рыба в бочке, утрамбованные так, что еще один человек в жизни не сумел бы влезть на переполненное ложе.
Усталость мигом взяла свое. Том отключился мгновенно. Провалился в сон, как проваливаются в бездну. Без видений, глубоко, вроде и не вынырнуть.
– Вертайсь! – голос флангового на секунду вырвал из небытия, заставил вместе со всеми дружно поворотиться на другой бок.
Вовремя. Еще немного – и тело затекло бы так, что встать было бы трудно.
Команда старшего прозвучала еще трижды. А там подступил рассвет, и с ним – время подъема.
Подъем одних – это отход ко сну других.
Перед кубриком Тому попался уставший Сэм.
– Ночью повернули на север, – сообщил приятель. – Ягуар хочет обогнуть Тринидад и Тобаго, а затем попробовать еще раз прорваться к Ямайке.
– Пора бы. – Том сплюнул прямо на палубу скопившуюся во рту слюну. – Так до Европы скоро доберемся.
– Кто спорит? Но помяни мое слово – пока бабье на борту, ничего путного не выйдет. Еще обязательно нарвемся на Командора. Ты помнишь, что он передал?
Том помнил. Как все моряки, он не был трусом. Но и помирать раньше времени ему не хотелось.
Предчувствие Сэма сбылось ближе к полудню. На горизонте обрисовался пока еще очень далекий парус. Одинокий, но грозный. Как заслуженное возмездие.

Ягуар появился на квартердеке немедленно. Там уже собрались почти все офицеры. Кроме Пуснеля, как ни в чем не бывало продолжавшего спать после ночной вахты.
Тревога команды добралась и сюда. Господа с юта столпились у борта. Подзорные трубы неотрывно следили за неведомым кораблем. Но разве что выглядишь на таком расстоянии!
– Поворачиваем на ост, капитан? – Коршун бросил наблюдение и теперь вопросительно смотрел на Ягуара.
Глаза пиратского главаря недобро сощурились.
– Сколько вы еще собираетесь бегать?
Теперь на капитана смотрели уже все.
– Пока не убежим, – пожал плечами Анри.
Губы Ягуара сжались в гневе.
– В самом деле, господа! Надо или прорываться к Ямайке, или принять бой. Топить он нас не рискнет. Значит, мы сможем с большим успехом применить артиллерию, а людей для абордажа у нас в избытке, – поддержал капитана Роб.
– Я тоже думаю драться! – уже без аргументов воскликнул Крис.
По молодости он не верил в возможность собственной гибели.
– Не видели вы его в бою, – рубанул Коршун. – Тогда запели бы иначе.
– Если бы после этого смогли петь, – поддержал бывшего капитана Анри.
Он‑то был с Коршуном и видел.
– Нам надо добраться до Ямайки, – отчеканил каждое слово Ягуар.
– Правильно. Но не до морского дна, – скривил губы Анри.
Никто не посмеялся над его шуткой. Крис был возмущен ею, мнение остальных никак не отразилось на лицах.
– Как насчет поворота? – напомнил Милан.
Ягуар зло посмотрел на помощника. Вот уж удружили отец на пару с дядюшкой Чарли! Нет, в морском деле Коршун разбирается великолепно. В бою он тоже неплох. Только Командора боится больше, чем верующие боятся дьявола.
– Поворота не будет. Прорываемся на Ямайку.
Лицо Коршуна дернулось, словно ему неожиданно нанесли удар в чувствительное место.
– Ты что? С ума сошел? – мгновенно позабыв про элементарные правила субординации и вежливости, выкрикнул Милан. – Да от нас к вечеру костей не останется!
– Это бунт?
Трудно сказать, кто сейчас стоял перед Коршуном – пиратский капитан или разгневанная женщина.
От слов Ягуара веяло угрозой. Только встреча с Командором тоже не сулила ничего хорошего.
Рука Милана инстинктивно дернулась к шпаге, но застыла на полпути.
Ягуар успел прореагировать раньше, выхватил пистолет и теперь целился в лоб своему помощнику.
– Арестовать!
Анри явно колебался, не зная, присоединиться к своему бывшему капитану или сохранить лояльность к нынешнему. Бунт в море легко доводит до петли.
Зато не дрогнули англичане. Роб деловито забрал у Коршуна оружие. Крис участия не принимал, однако застыл рядом с самым воинственным видом.
– Запереть в носовой трюм! Потом разберемся, что с ним делать. – Ягуар словно сбросил помощника со счета.
К чему думать о трусе, когда есть дела поважнее?
– Что стоите? Прибавить парусов! Курс прежний! – Это уже относилось к остальным офицерам.
Двое вызванных на квартердек матросов вцепились в Коршуна с обеих сторон и повели его вниз.
Роб с энтузиазмом бросился к мачтам. Почти сразу с палубы прозвучал молодой звонкий голос, отдающий соответствующие команды.
– Приготовиться к бою? – осведомился Роб. Как канонира, его этот вопрос касался больше остальных.
– Да, – бросил Ягуар. – Анри за старшего. Я сейчас подойду.
Дело в том, что из каюты капитан выскочил в простых носках. А ведь известно: на случай ранения лучше быть в шелковых. Хоть в собственные раны не верилось, Мэри продолжала даже в мелочах следовать советам отца и Чарли.
Лучше бы она оставалась как была! В критические минуты капитану лучше постоянно быть рядом с людьми. Тогда они находятся под надзором.

Коршуна вели вдоль палубы. Матросы посматривали на процессию с любопытством. Что, интересно, не поделили господа с юта? Из переполненных кубриков даже тесные каюты кажутся шикарными апартаментами.
Французская часть команды продолжала относиться к бывшему капитану с изрядной симпатией. Пусть не ангел, однако кому судить? Столько раз ходили вместе на дело, и только один раз по‑крупному не повезло.
Когда попытались захватить Командора.
Мнения англичан были не столь единодушны. Многим было наплевать, кое‑кто недолюбливал взыскательного помощника, однако все признавали за ним высокий профессионализм.
– Куда его? – спросил Том у оказавшегося рядом Франсуа.
С другой стороны от моряка застыл Лудицкий. Измученный изучением матросской науки, вновь раскаивающийся, что поддался страху перед бывшим телохранителем и не сбежал на сушу.
Кто знает, как здесь обернутся дела? Попадешься Кабанову – не помилует. Удастся уйти от преследования – рано или поздно начальство загоняет до смерти.
– В трюм, – обронил один из сопровождавших матросов.
– Ягуар хочет схватиться с Санглиером, а я предлагал уйти, пока не поздно, – успел обронить Коршун.
Сказано было с умыслом. Желающие подраться пропали вместе с фрегатом. На бригантине находились те, кто отнюдь не жаждал увидеть противника в действии. Тем более после переданной через Франсуа угрозы.
– Как – драться? – раздался чей‑то недоуменный голос.
Тут в подтверждение сказанного с юта скатился Крис и с ходу стал покрикивать на моряков.
Матросы не разбирались в навигации, однако элементарного опыта хватало понять: отворачивать бригантина не будет. Прорвется – так прорвется, а нет – предстоит вступить в бой.
В итоге приказ штурманского помощника не принес ничего нового.
По палубе привычно затопали сотни босых ног. Спящая вахта была также разбужена, и теперь заспанные матросы откровенно ругались из‑за преждевременно прерванного сна.
Ругань усилилась больше, когда стали известны причины побудки. Человек редко просыпается с добром в душе, а тут еще с ходу огорошили такой новостью.
Дело еще больше испортил Роб. Канонира не любили практически все. Пришедший с регулярного флота, он ни в грош не ставил простых моряков. Даже до ругани почти никогда не снисходил. Смотрел с высокомерием, если же что‑то было не по нраву, то без слов пускал в ход кулаки или трость.
В этот раз он тоже принялся размахивать палкой. И только пару раз снизошел до пояснений. Пояснение состояло из нескольких слов:
– Ублюдки! Твари! Шевелись, мразь!
– Я же говорил – бабы к несчастьям! – выругался разбуженный Сэм. Ему тоже походя досталось тростью.
– Куда готовиться? Кормить рыб? – возмутился рядом Джо.
Остальные знали про заявление Командора, а Джо выслушал все сам. Да так, что до сих пор не мог забыть довольно равнодушного голоса самоуверенного помощника Санглиера. Таким тоном говорят люди, которые абсолютно не сомневаются в сказанном.
Джо был поддержан многими. Кто‑то выкрикнул вслух, мол, какой бой, когда требуется драпать на всех парусах. Кто‑то промолчал, зато молча согласился со сказанным.
Оценивший наглость матроса, канонир молча подскочил к зачинщику и с размаха заехал Джо в зубы.
Матрос рухнул на руки стоявших позади приятелей, однако тут же дернулся вперед и вернул полученный удар. От души вернул, с процентами.
– Тварь! – Никто не вздумал поддержать Роба, как перед тем поддержали своего приятеля, и канонир упал на палубу.
На губах офицера выступила кровь, а щека задергалась в нервном тике.
– Получай! – Едва поднявшись на ноги, канонир выдернул из‑за пояса пистолет и нажал на курок.
Промахнуться в упор невозможно. Джо схватился за грудь, несколько секунд стоял, глядя на своего убийцу с неприкрытой ненавистью, а затем без стона упал.
Случившееся было таким неожиданным, что люди поневоле опешили. Напасть на моряка, а потом убить – такое не сразу поместилось в головах.
Нет, офицер вправе многое. Однако когда прав. Иначе получается произвол.
Канонир не учел одного – перед ним стояли вольные люди, много лет жившие по своим законам. И молчать они не привыкли. Не регулярный флот!
Часть оружия согласно приказу была уже на руках. Пока еще ненужное из‑за дальности, оно вполне могло пригодиться совсем для другого. И пригодилось.
Удар нанес оказавшийся ближе всех Франсуа. Полусабля вонзилась канониру в спину, вынырнула на свободу и погрузилась чуть в стороне от первой раны.
Роб стал поворачиваться лицом к Франсуа, но другой матрос пырнул его ножом в бок. На мгновение офицер исчез в плотно обступившей его толпе, а когда толпа схлынула, на палубе лежал окровавленный труп.
Вид убитого офицера заставил некоторых прийти в себя. Это уже не шалости, это бунт, и как таковой заслуживает наказания.
Бригантина – корабль небольшой. Проснувшийся от шума и звуков голосов Пуснель в мгновение ока оказался на месте происшествия. Его считали почти своим, поэтому несколько матросов одновременно попытались растолковать ему смысл случившегося и причины.
Понять что‑либо в гаме было трудно. Однако Пуснель понял и сразу начал действовать:
– Выпустить Коршуна! Срочно! Парни, надо скрутить Ягуара! Только не убивать, болваны!
Ругань от своего да в горячем деле не обидна. Напротив, бодрит и заставляет шевелиться живее. Парни с бака сами разделились на несколько групп. Одни бросились к трюму, другие, на всякий случай, оказались возле людей, которые могли бы поддержать Ягуара, третьи бросились к выходу из офицерского коридора.
Успевший поменять чулки Ягуар торопливо выскочил на палубу, но сразу несколько крепких рук вцепились в него, сорвали шпагу и пистолеты.
Тем временем на мостике Анри выжидающе посмотрел на Криса. Молодой помощник штурмана притих и вообще вел себя так, словно он здесь ни при чем. А вылезающий из трюма Коршун уже, не теряя времени, командовал:
– К повороту!

26
Командор. Снова поиски

Мы шли на восток. Туда, куда нас подгонял ветер.
Оставалось надеяться, что испанец не обманул и «Сан‑Изабелла» следует тем же курсом, только где‑то впереди.
Боль утраты давно притупилась, как притупляется со временем любая боль. Человек не может непрерывно переживать. В противном случае мы бы сходили с ума еще в детстве. Вот где хватало поводов для огорчений! Будь то некупленная игрушка, лопнувший мяч или показавшееся обидным слово.
С возрастом считавшееся тогда горем вызывает улыбку. И то, если удастся вспомнить давно отыгранную трагедию. Большей частью с высоты лет детские годы кажутся безоблачными и светлыми, будто состояли из сплошных праздников и открытий.
Ладно, детские. Моя прошлая война тоже рисуется порою суровой, однако романтичной былью. Хотя какая романтика может быть на войне? Это потом, спустя годы, в спокойные времена о ней порой начинаешь вспоминать как о событии, требующем мужских качеств. На общем фоне серых будней – нечто выделяющееся и уже потому отчасти притягательное. Только никто не желает вернуться в это притягательное нечто.
Нынешний этап своей жизни добром не помяну никогда. Ждать да догонять – хуже нет. Если же не уверен, в ту ли сторону направляешь свой бег…
Да, я чувствовал себя лучше и легче, чем в прошлые дни. Нельзя постоянно жить в напряжении. Я снова смеялся со всеми, доведись – может быть, взглянул бы на хорошенькую барышню. Не с какими‑то целями, просто так. Вначале я, признаться, вообще не замечал ничего, что лежало за пределами моей личной драмы.
В душе все равно оставался горький осадок. А одновременно с ним – надежда. Раз Ягуар старательно избегает встречи, непрерывно бежит, сам не ведая куда, значит, моральная победа уже на нашей стороне. Рано или поздно удастся схватить нашкодившую кошку за загривок, а там у нее мгновенно пропадет охота и к независимости, и к самостоятельным поступкам.
Скорей бы! И девочкам лишние мучения, и ребятам нагрузка. О себе промолчу.
Что нам помогало или теоретически могло помочь – радиосвязь. Благодаря ей наши корабли шли фронтом вне видимости друг друга, перекрывая возможно большее пространство поисков. Это ничего не гарантировало, сверни «Сан‑Изабелла» на пару градусов в сторону, и за истекшее время она могла оказаться Бог весть где, однако лучше так, чем идти в одиночку и довольствоваться ограниченным обзором из вороньего гнезда.
И еще помогала музыка. Женя то и дело аккомпанировал себе на гитаре и пел еще никому не известные песни. Да и как им быть известными, когда до рождения автора оставались еще века? Но гений не только тот, кто значительно опережает время. Это человек, понятный в любые времена, будь то будущее, настоящее или прошлое.
Наша команда кое‑как понимала русский. Здесь собрались те, кто проделал по нескольку походов под флагом с веселым кабаном. Матросы – невольные полиглоты. Английский еще не стал международным языком, даже признанным морским он пока не был, а на палубах хватало представителей стольких национальностей, что поневоле приходилось запоминать чужие слова, если хочешь пообщаться. Да и комсостав у нас в основном был из моего времени. Нареканий или недоверия он не вызывал, напротив. Отсюда вполне понятное уважительное отношение к тому, что исходило от нас. От новых приемов боя и мелких технических новинок до языка.
Если же какие‑то слова в песнях оставались непонятными, то они угадывались по смыслу.
Женя пел с накалом, фактически таким же, что у автора, и ему частенько вторил Григорий. Мой бывший замкомвзвода считал: эти песни сложены про него.

Борьбы у нас хватало с первого дня. Выжившие доказали: трусами они не были. Даже если вначале вели себя, скажем так, не очень, то потом смогли многое преодолеть в обстоятельствах и, главное, в себе самих.
Если бы не сила духа, то что бы с нами стало? Или наши кости давно догнивали бы на безымянном острове, или мы бы были чьими‑то рабами. Другого просто не дано.
Выжили не самые лучшие и умелые. Судьба тасует жизни, словно колоду карт. Но уцелевшие нашли в себе силы заменить погибших, стать со временем не хуже их. Это основной урок нашей эпопеи.

…В последний год моей службы я какое‑то время исполнял обязанности начштаба батальона. Нет, это не было повышением. Просто человек, занимавший должность, был командирован на курсы, затем на некоторое время задержался при штабе, но продолжал числиться у нас. Он числился, а мне больше двух месяцев пришлось выполнять его обязанности без надежды занять место.
Да и не очень хотелось. В роте я чувствовал себя много лучше. Или просто еще недостаточно остепенился для работы с бумагами. Штаб – как офис. Просиживаешь форменные штаны, без конца составляешь всевозможные планы, рапортуешь начальству или гоняешь подчиненных, но живое дело проходит мимо.
Извечный армейский антагонизм строя и тыла. Тогда я все еще считал себя строевым…
На НП было не протолкнуться. Помимо наших во главе с комбатом, тут был поверяющий аж из Министерства обороны, важный полковник с надменным лицом, да артиллеристы. Собственно, проверяли их, мы были декором, неким фоном картины. Главным действующим лицом являлся командир дивизиона Градов и несколько его подчиненных.
Больше всего запомнился молодой солдат‑первогодок в наушниках, надетых почему‑то поверх каски. Он обеспечивал связь с огневыми, расположенными позади нас.
Или это мы оказались точно между замаскированными реактивными установками и целью?
Что в лоб, что по лбу…
Перед учениями и во время них министерский полковник долго распинал богов войны, а заодно и нас, за все мыслимые и немыслимые вины, и все время долдонил о долге офицера и о примере, который начальник подает своим подчиненным.
Поверяющий продолжал брюзжать даже тогда, когда корректировщик, то и дело поглядывая на комдива, стал давать целеуказания.
Но разве может быть хоть что‑нибудь важнее начальственного слова?
Мы с нетерпением ждали начала стрельбы. Когда начинают рваться снаряды, замолкают не только музы, но и холеные паркетные полковники. Не из‑за недостатка вдохновения. Просто тяжело говорить в таком шуме.
– Пристрелочным одним снарядом… – Корректировщик в последний раз вопросительно посмотрел на комдива.
Комдив едва заметно кивнул.
– Огонь!
Все находившиеся в окопе невольно напряглись, ожидая пролета снаряда над головами.
Мгновения тянулись неожиданно долго, сложились в секунды, только ничего не проносилось огненным следом в небе.
– Ромашка! (А может, «Акация», я уже не помню, что было позывным.) Выстрел был? – самолично рявкнул комдив по рации.
– Так точно! Был! – бодро отрапортовали с огневых.
Комдив недоверчиво скосил глаза на пустое небо и уточнил:
– Сход снаряда был?
– Сход‑то был, – ехидно поведали на том конце.
Министерский полковник открыл рот, очевидно собираясь высказать то, что думает о нашей доблестной артиллерии в целом и о дивизионе Градова в частности, да так и застыл.
Мы тоже.
Не знаю, что случилось с ракетой. Была ли она бракованной изначально или слишком долго лежала на хранении, только ее двигатель скис. Тяги не хватало для того, чтобы эффектно пронести снаряд над нашими головами к цели. Поэтому он с маниакальной настойчивостью полз по земле. Полз прямо на НП.
Наверняка скорость ракеты была довольно большой. Нам же казалось, что она медленно накатывается на нас. Даже не столько она, сколько смерть, принявшая подобное обличье.
Стрельба в тот день велась боевыми.
Первым среагировал министерский полковник. Это неудивительно. Он был старше всех по званию и по должности, ему сам устав велел.
Слов штабист подобрать не сумел. Вместо этого он вцепился в каску связиста и потянул ее на себя. Пушечное мясо не жалко, а вот умную голову надо беречь.
Солдат так почему‑то не считал. Он был всего лишь первогодком и еще не проникся главным армейским правилом: начальство надо спасать при любых обстоятельствах. Вместо этого связист вцепился в надетое на голову казенное имущество, и как полковник ни тянул на себя, сорвать каску не удалось.
Осознав тщету своих усилий, полковник с легкостью лейтенанта выскочил из окопа и рванул прочь.
Как он бежал! Глядя на него, можно было только дивиться, какие таланты пропадают в армии! Полковника можно было смело отправлять на Олимпиаду, и уж золотая медаль по бегу нашей команде была бы обеспечена.
Или для победы нужен был допинг в образе ползущего снаряда?
Пример старшего по званию значит многое. Следом за начальством в разные стороны бросились остальные. Причем связист так и не освободился от рации, и она прыгала за ним по всем пригоркам.
Кросс оказался напрасным. Снаряд скользнул по какой‑то кочке, изменил направление и пополз в сторону. В ту, в какую несся поверяющий.
– Ложись!
Крикнул ли кто команду, или это был глас Божий, но услышали все.
Вовремя. Снаряд врезался в пень. Может – в камень. Я в тот момент уткнулся носом в землю и ничего не видел.
Грохот взрыва больно отдался в ушах, и над залегшими людьми просвистели осколки.
Пострадавших, как ни странно, не было.
На разбор учений полковник почему‑то не явился. Прислал вместо себя майора.
А что нам майор? Майоров в любом полку много. Это я остался вечным капитаном.

Положим, нет. Если верить врученному патенту, я вновь всего лишь лейтенант. Как, к примеру, небезызвестный д’Артаньян. Если учесть, что звания сейчас заслужить намного труднее, а ценятся они намного выше, то капитаном мне не быть.
Зато без всяких патентов я – Командор. И никто не дерзнет оспаривать это. Даже враги. Командор поменьше адмирала, но больше любых капитанов. Так что повышение, однако. Не закрепленное ни в каких послужных списках. Найдем женщин, и все. Плакало мое неофициальное звание.
Пусть плачет. Надоело болтаться по морям и волнам. Сколь веревочке ни виться…
Ох, доберусь я до этого побочного сына! А потом и до его отца со всеми отцовскими друзьями!
В дверь постучали, прервав воспоминания и размышления.
– Командор! «Лань» заметила парус. Идет на сближение!
Хорошая вещь – рация!
На квартердек я взлетел метеором. Показалось, судьба вняла тайным желаниям и решила больше не откладывать долгожданную встречу. Хотелось рявкнуть нечто бодрящее, нецензурное, а затем изменить курс корабля. До настоящего штурмана мне далеко, однако я вынужденно нахватался вершков навигации и кое‑что рассчитать умею.
Даже распорядиться не дали.
Я еще только подходил, как Валера уже положил фрегат на новый галс. Глаза находившегося тут же Ширяева поблескивали от возбуждения. Может, Григорию нравится сам процесс поисков, он у нас последний романтик. Ярцев подобной болезнью не страдает. И не страдал никогда. Одно слово – потомственный моряк.
Нет, Валера не жалеет, что сам вызвался в поход. Только любой поход должен когда‑нибудь заканчиваться объятиями любимых.
Тем более когда поход последний.
А на палубе Женя старательно поет охрипшим голосом. И чего он в последнее время привязался именно к этой песне? Или его подбивает Ширяев? Так сказать, концерт по заявкам?
Но как возразить, когда дается настрой к бою? И хороший настрой. С таким не отвернешь, даже если противника намного больше. А уж какой‑то Ягуар с одной бригантиной…
Ну, нет! Больше убитых друзей не будет. И враги обойдутся без воронья и гробов. Акулы да соленая вода – этого вполне хватит не на одну бригантину.
А воронье… Не много ли чести?

27
Наташа. Новая пленница

Время давно застыло. Дни и ночи не спешили сменять друг друга. Никаких событий здесь не было. Даже Юля притихла, утратила прежний задор и стремление к борьбе. А уж что происходило снаружи, не поддавалось разгадке.
Корабль то стоял в порту, то плыл. Но в каком порту? Куда плыл? Ничего не известно.
Складывалось впечатление, будто пираты позабыли о цели похищения. В противном случае они давно доставили бы пленниц в некое место, а сами диктовали бы Командору условия выкупа. Не из‑за красивых же глаз Ягуар провернул дерзкую операцию!
А тут прошло столько времени, а плавание продолжается. Или пленниц хотят доставить в Европу? Но смысл?
Опасность страшит. Да только подобное заточение на тесном пространстве не менее ужасно. Не физическим страхом, уж убивать‑то никто не будет. Страшно, когда в монотонности и неизвестности костенеет душа.
Наташе в чем‑то было легче, в чем‑то тяжелее. Срок был большой, и порою женщину умиляло шевеление плода внутри, толчки, упирающаяся в живот ножка…
Беременные склонны к самосозерцанию. Наташа не была исключением. Порою она часами вслушивалась в одну из величайших тайн на земле, в тайну зарождения жизни. Иногда она делилась происходящим с подругами по несчастью, и те радовались вместе с ней. Искренно, забывая о себе и тяжелом положении, в которое они попали.
Однако приближение срока поневоле заставляло задуматься о будущем.
Будущее представлялось таким же безрадостным, как и настоящее. Надежда на Сергея не позволяла впасть в отчаяние, однако долгое заточение принесло некоторые плоды. Свобода казалась чем‑то недостижимым, эфемерным. Конечно, она наступит. Рано ли, поздно, Сережа отыщет их и сполна воздаст похитителям. Вот только когда?
Только каюта, явно тесноватая для троих, да качка. Порою слабенькая, порою близкая к штормовой.
Впрочем, штормовая тоже бывала.
Наверху затопали сильнее обычного. Там явно что‑то происходило. Но всевозможных авралов было столько, что это не особо впечатлило пленниц.
Одинокий выстрел тоже остался почти без внимания. Не первый и не последний. Может, кто с ума сошел, может, по альбатросам палит, а то и одним флибустьером стало меньше. Насколько знали женщины, расправа с провинившимися частенько была короткой.
Пленницы по‑настоящему всполошились, когда в коротком коридорчике затопало слишком много ног. Они уже привыкли: матросам на ют вход разрешен лишь в чрезвычайном случае. Что‑то сообщить, что‑то принести. Изредка – прибрать. Толпа ввалилась в коридор в первый раз.
Дверь отворилась, заставив женщин вздрогнуть. Юля машинально поднялась, встала так, чтобы прикрыть свою подругу.
Даже толстая негритянка напряглась с таким видом, словно собиралась броситься в бой.
Коридор скрывался в полумраке. Было видно – людей действительно много. Только лиц было не разобрать.
Один из флибустьеров влетел в каюту. Вначале показалось – сам, однако ругань, смешки и траектория полета свидетельствовали о насильственном вталкивании.
Пират едва не впечатался в борт, и лишь вовремя выставленные руки удержали от удара всем телом.
Дверь сразу захлопнулась. С той стороны лязгнул поворачиваемый ключ.
Свет из крохотного окошка упал на влетевшего. Женщины вздрогнули еще раз.
Перед ними стоял капитан Ягуар, или, точнее, леди Мэри собственной персоной.
Большего разглядеть сразу не удалось. Ягуар стремительно повернулся, подскочил к двери, попытался дернуть, потом толкнуть. Убедился, что закрыто, и выкрикнул:
– Шакалы! Немедленно выпустите! Мой отец вас всех перевешает! Руки‑ноги отрубит! Утопит! На части разрежет!
– Скажи отцу спасибо. Если бы не он – давно бы тебя к акулам отправили! – донесся голос с той стороны двери.
– А так не только не тронули, но и к бабам посадили! Хочешь – развлекайся! Ты у нас смелый! Санглиера не боишься! – ехидно добавил другой.
В коридоре заржали.
Ягуар ударил по двери обеими руками, как будто от этого она могла открыться.
– Крысы!
Лишь сейчас женщины заметили, что на их похитителе нет ни шпаги, ни перевязей с пистолетами.
Зато шляпа каким‑то чудом удержалась на голове. Видно, пираты в самом деле побаивались отца капитана и старались не причинять зла сверх необходимого.
– Сам ты кошка драная!
Мэри не нашла от возмущения слов. Оно к лучшему – не стоит дразнить и оскорблять людей, в чьих руках находится твоя жизнь. Поругайся капитан больше, вполне могло быть, что терпение моряков лопнуло бы, а положение отца – забылось.
Потом бы вспомнили, раскаялись, будто раскаянием можно кого‑то воскресить!
Судя по топоту и звукам удаляющихся голосов, коридор опустел. У парней с бака были дела поважнее, чем стеречь бывшего капитана. Тем более в запертой каюте.
Новая пленница несколько раз ударила ни в чем не повинную дверь, а затем припала к ней и застыла в жесте отчаяния.
Наташа с Юлей переглянулись. До них стало доходить – команда недовольна капитаном и организовала мятеж. Только чем он кончится для пленниц? Одумаются похитители и пойдут на попятную или, наоборот, позволят себе большее? Как понять?
– Шакалы! – повторила Мэри, но тихо. Так говорят, когда хотят удержать слезы.
На палубе топали босые матросские ноги. Бригантина накренилась, явно меняя курс. Какой на какой? У женщин не было на это ответа. Да они все равно не имели понятия, где находятся в данный момент.
Запертый с ними капитан должен был знать, но спрашивать его о чем‑либо не хотелось.
Надо будет – заговорит сам. Точнее, сама.
Обращаться к пленницам леди Мэри не спешила. Может, как всегда, не считала нужным, может, напрочь забыла об их существовании. Собственные неприятности всегда перевешивают чужое горе.
Какие неприятности? Трагедия!
Была бы Мэри простой девушкой, обязательно горько зарыдала бы, вплоть до истерики, но воспитанной леди неприлично выражать таким образом чувства.
Когда дочь лорда Эдуарда наконец оторвалась от двери, ее глаза были сухими. Разве что немного красными. Но красными глаза могут быть и от недосыпания.
Леди посмотрела на находившихся в каюте так, словно лишь сейчас поняла, где она находится.
– Доигралась Ягуариха, – прокомментировала ситуацию Юленька.
Разумеется, по‑русски. Хоть не принято говорить на непонятном языке при посторонних, только ЭТУ постороннюю видеть не хотелось. Вообще и никогда.
– Слушай, – дошла ситуация до Юли. – Раз тут бунт, может, матросы опомнились и решили вернуть нас Сереже?
– Вряд ли. – Наташа лишь мельком взглянула на похитительницу. – Скорее всего, не поделили что‑нибудь.
– Но почему? Представь, наконец сообразили, чем это для них пахнет, вот и решили пойти на попятную.
– Поздновато дошло, – качнула головой Наташа.
– Так умом моряки не блещут. – Юля потихоньку начинала светиться от возбуждения. – Вот увидишь, скоро они повернут обратно, и мы сможем встретиться с Сережей. А эту суку передадут ему в качестве извинения.
Хорошо, что Мэри не понимала русского. Наверняка оскорбилась бы за сравнение благородной леди с самкой собаки. Когда не знаешь чужого мнения о себе, то не обидно. Всем нам кажется, будто окружающие думают о нас лучше, чем мы того стоим.
Пленницы сидели на привычных местах. В каюте только и было что две кровати. На одной из них на правах беременной спала Наташа, на другой кое‑как помещались Юля с Жаннет.
Негритянка была очень полной, обычно гордилась этим, но сейчас, когда из‑за нее не хватало места для одной из хозяек, несколько переживала за собственную фигуру. Пыталась спать скромненько, на боку, только места от этого намного больше не становилось.
Новая пленница – было понятно, что ее уже можно так называть – оставалась стоять. Никто не думал подвигаться, уступать ей хотя бы краешек места, самой же ничего говорить не хотелось.
– Может, спросим ее, что стряслось? – робко предложила Жаннет. Служанка тоже говорила по‑русски, благо, не первый день общалась с хозяйками.
– Спроси. Она уже много нам ответила. Начиная с первого дня, – Наташа напомнила о постоянном молчании бывшего капитана.
– Ничего. Раньше было раньше. Посмотрим, как она теперь запоет, – не без злорадства прокомментировала Юля.
Но обращаться к Ягуарихе не стала. Надо будет – заговорит сама. Нечего перед ней унижаться.
Бригантину слегка покачивало на волне. Мэри оторвалась от двери, дошла до окошка и выглянула. Словно в него можно было многое увидеть.
– Интересно, команда знает, что ими командовала женщина? – спросила Наташа.
Этот вопрос уже возникал несколько раз. Ответа на него, как и на другие вопросы, не было. Сами женщины ни с кем не делились раскрытой тайной, а моряки старательно молчали, обходясь в крайнем случае минимумом слов. Никакой информации о капитане в этот минимум не входило.
Единственный, с кем довелось немного пообщаться, молодой Крис, предпочитал говорить исключительно о себе. В крайнем случае – о красоте Юли. На Наташу, как беременную, внимания он не обращал.
– Не знали бы, к нам не засунули, – буркнула Юля. – Пусти козла в огород…
– Не скажи. От них всего можно ожидать. Если что произойдет, есть на кого свалить.
– Сережа так свалит! Хотели бы – давно сделали. Нет, Наташенька, Сережу они боятся похлеще, чем черт ладана. Вроде бы хотят содрать деньжат и постоянно думают, не пойдут ли те деньги на их похороны.
Во время разговора Мэри не отрывалась от окна. О чем она думала? О превратности судьбы, низвергнувшей ее с высот к собственным пленницам? Или строила планы, как отомстить морякам? Должны же у нее оставаться сторонники среди мятежного экипажа!
А может, никаких мыслей и не было. Только обида на жестокую судьбу. Кто знает? Чужая душа – потемки, однако чужие мысли тоже не открытая книга, где с легкостью пролистываешь любые страницы.
Наконец, Мэри сделала шаг от окна и посмотрела, куда бы присесть. Можно сколько угодно корчить из себя гордую леди, только усталость все равно даст о себе знать.
И такая беспомощность промелькнула в глазах флибустьерши, что Наташа поневоле пожалела ее, чуть подвинулась и молча указала рукой на постель.
Все равно никаких кресел в каюте не было.
Мэри благодарно кивнула и села. Ни одно слово с ее уст не сорвалось. Высокомерия в данный момент тоже не было. Случившееся произошло настолько внезапно, что напрочь выбило леди из привычной колеи поведения.
– Кого в следующий раз к нам подкинут? – поинтересовалась Юля.
Наташа посмотрела на нее с вопросом в голубых глазах.
– Раз они начали бунтовать, то не остановятся. Одни будут требовать одного, другие – другого. Так к нам скоро Коршуна запихнут… – Юля демонстративно передернулась.
– Тогда уж Криса, – улыбнулась Наташа.
– Нет! – с поразительной искренностью вырвалось у Юли.
Мысль оказаться в тесной каюте вместе с охмуряемым юношей была ужасной. Он и на острове выглядел откровенно‑озабоченным, но там ему мешали моряки. А здесь?
Конечно, втроем они как‑нибудь отобьются, одна Жаннет благодаря массе чего стоит, но смотреть на слюнявую от возбуждения морду было бы противно.
Юля демонстративно передернулась. Кажется, жест заметила даже Ягуариха. Только, возможно, приняла на свой счет. Поводов любить свою похитительницу у невольных обитательниц каюты не было никаких.
– Ничего они требовать не будут. Посмотри на Ягуариху. Был бы настоящий бунт, выбросили бы за борт. А тут подсадили к нам. Так, чуть погрызлись. Вот увидишь, скоро выпустят, – как‑то безнадежно произнесла Наташа.
Словно жалела о мирном исходе столкновения.
Снаружи продолжалась суета. Топали босые матросские ноги, кто‑то отдавал команды, кто‑то ругался. Пленницы все равно не понимали значения доносящихся звуков. Бывший капитан должна была понимать, но она сидела безучастной. Низвергнуться с небес – до свар ли на прежнем облаке?
Прошло довольно много времени. Когда сидишь взаперти, любая минута кажется часом. Потом шаги в коридоре известили, что кто‑то подходит к каюте. Дверь открылась, и двое матросов внесли обед. Точнее, один внес, а второй держался чуть сзади, словно опасался возможного нападения.
Леди Мэри вскинулась, хотела что‑то сказать бывшим подчиненным, но посмотрела на их лица и промолчала.
Если моряки чувствовали какое‑то смущение, то внешне оно не отражалось никак. Напротив, было заменено нахальством и готовностью ответить грубостью на грубость.
Переносить грубости леди не привыкла и уже поэтому выслушивать их не хотела.
Обед был обычным, разве что рассчитанным на четверых.
Пленницы привычно разделили принесенное, подали Мэри ее порцию, однако девушка отвернулась. Никакого аппетита у нее не было.
– Ешьте. Голодать глупо, – по‑английски произнесла Наташа. Как будто не желала перед тем капитанше всех мыслимых и немыслимых несчастий.
Вместо ответа Мэри лишь покачала головой.
– Глупо, – встряла Юля. – Кому от этого станет легче?
Мэри упорно молчала. Лишь смотрела прямо перед собой да думала о чем‑то невеселом.
– Вас с ложечки кормить? – вскинулась Юля.
– Ешьте, леди, – в противовес Юле, голос Наташи звучал мягко. – Всякое бывает в жизни. Поверьте, Мэри, это еще не самое страшное.
При звуках своего имени похитительница вздрогнула. Она перевела взгляд с одной женщины на другую, потом вздохнула.
– Я не хочу, – это были первые слова, которые женщины в этот день услышали от своей похитительницы.
О том, откуда им известно ее имя, Мэри спрашивать не стала.
– Нам тоже когда‑то не хотелось, – Юля постаралась, чтобы фраза прозвучала без укоризны.
Испытала ли леди нечто наподобие раскаяния, было неясно. Внешне она была подавлена и на подруг по несчастью посматривала с явной неловкостью.
Или это было вызвано самим фактом нахождения в таком обществе?
Усталость взяла свое. Еще не успело стемнеть, как леди заснула. Тихо и незаметно. Сидя.
Пришлось Наташе лечь на свободную постель, а двум другим женщинам по примеру благородной особы коротать ночь, не ложась.
Все равно ночевать с комфортом в тесной каюте вчетвером было немыслимо.

28
Флейшман. Ненужный приз

Добыча сильно меняет настроение людей. Моряки потихоньку приободрились. С одной стороны, заработанные денежки по‑прежнему жгли карманы, призывали к разгулу. С другой – маячила надежда преувеличить предназначенный к кутежу капитал.
Плюс – благоговение перед Командором, который до сих пор успешно водил команды на самые отчаянные дела. Бросить такого человека в беде не могли самые неблагодарные из пиратов. Тут действовали законы мужского братства. Если ты завоевал уважение, показал себя достойным, то помочь тебе – долг остальных.
Получится ли – вопрос другой.
В исходе схватки с Ягуаром сомнений не было ни у кого. Только как этого Ягуара найти?
Когда впереди и чуть правее от курса замаячил парус, радости команды не было границ. Хотелось верить, что это «Сан‑Изабелла», хотя из порта перед нашим появлением ушло с полдюжины судов. Только они нам были без надобности, а вот Ягуар…
Командор шел еще правее нас и по получении радионовости взял наперерез неизвестному беглецу.
Мы тоже поставили все паруса. «Лань» вообще была отличным ходоком, пожалуй, одним из лучших, который попадался нам в здешних краях. До сих пор нам удавалось догнать практически любого. И от любого удрать. Мы же не самоубийцы и не спортсмены. Главное – не бой, а выгода от боя.
Ветер потихоньку начинал склоняться на зюйд. Если тенденция сохранится, то нас будет отжимать к материку. В смысле, к Южной Америке. До нее не так‑то и далеко. Считанные мили. Ладно, десятки миль. Все равно не расстояние.
На далеком паруснике заметили наш корабль. Была это «Сан‑Изабелла» или нет, но они начали склоняться еще правее, явно стараясь избежать встречи. Беглецы не подозревали о Командоре, ждущем их как раз в той стороне.
Факт бегства еще ничего не доказывал. Удравшие из порта суда старались избежать встречи именно с нами. Они тоже пока не могли разобрать, кто следует за ними, однако, очевидно, заранее предполагали худшее.
Ох уж эти погони! В самом лучшем случае расстояние сокращается настолько медленно, что можно переделать прорву дел. Только какие дела, когда нервы поневоле напряжены и все существо рвется скорее встретиться с врагом!
Другом преследуемый не может быть по определению.
– А погодка портится, – заметил Костя Сорокин, бывший морской спецназовец и нынешний капитан «Лани».
У него на такие дела выработался определенный нюх. Я, к примеру, начинаю соображать, когда очередной шторм подступает вплотную.
Я невольно посмотрел по сторонам.
На норд‑весте кучерявились облака. Внешне довольно безобидные, далекие, обычные скитальцы небес. Мало ли когда и где им вздумается прогуляться по лазури? Даже в субтропиках безоблачное небо бывает отнюдь не всегда. Природа и рекламные проспекты – вещи разные. Здесь тоже идут дожди и ливни, веют и дуют ветра, а ураганы порой проносятся такие, что в наших краях не встретишь. Разве что снег показался бы здесь невиданным чудом. Но снег как раз ерунда…
– Ты имеешь в виду их? – спрашиваю на всякий случай.
Не каждое облако сулит непогоду. Большинство растворяется в небе или закрывает на какое‑то время солнце, избавляя от его палящих лучей.
– Видишь там… – пытается объяснить Сорокин.
С объяснениями не получается. У Константина элементарно не хватает слов. Речь идет о едва заметных нюансах, на которые беден язык.
Кажется, Сорокин сам больше предчувствует интуитивно, чем в состоянии указать некие действительные приметы.
– Верю, – избавляю его от необходимости объяснять необъяснимое. Я бы поучился, в море подобное умение отнюдь не мешает, да это все равно что слепому что‑то выяснять у зрячего. Зачем же время терять?
Костя улыбается с некоторым оттенком вины.
– Скоро хоть? – пытаюсь уточнить на всякий случай.
Одно дело – сейчас, и другое, скажем, к утру. Нам бы успеть догнать беглецов. Один раз разлучником уже выступил шторм, другой раз – ночь. Не хочется мотаться по морю из‑за немилости судьбы.
– К вечеру. Может, ночью.
Тогда еще есть какое‑то время.
Неведомый парус стал ближе. Относительно. До столкновения еще часы. Наиболее глазастые разглядели кое‑какие подробности, и у людей на нашей бригантине вырвался вопль разочарования.
Это была не «Сан‑Изабелла»!
Только проверить ее на наличие женщин, а равно и денег, теперь уже придется все равно.
Один раз Ягуар сумел махнуться кораблем. Вдруг захочет повторить тот же трюк?
Испанское судно удирало во всю прыть. Да куда там состязаться с нашей резвой «Ланью»! Мы бы сами догнали ее задолго до темноты, а тут наконец‑то появился фрегат, и шансы испанца сравнялись с нулем.
Некоторое время беглецы еще ерепенились. Пытались менять галсы, искали лазейку, которая помогла бы избежать нежелательной встречи. Без толку.
Расстояние неумолимо сокращалось. Теперь вариантов было только два. Достигнет преследователей наша бригантина, или то же самое первым сделает фрегат.
Над «Вепрем» вспух клуб дыма, и спустя долгие секунды до нас долетел пушечный гром.
Достать противника было еще невозможно. Командор и не пытался. Он лишь предлагал испанцам остановиться. Мол, все равно уйти не удастся.
Беглецам оставалось сдаться на милость или без малейшей надежды пытаться удирать, рискуя навлечь на себя наш гнев.
До сих пор, в отличие от классических флибустьеров, мы добывали не столько испанцев, сколько англичан. Картахена не в счет. Да и там мы вели себя более‑менее пристойно. Как и при морских стычках с иберийцами. Если сдавались, то с нашей стороны зверств не бывало. Сопротивлялись или нападали – что ж, любой гуманизм заканчивается после первого выстрела на поражение. В горячке боя бывает всякое. Можно, к примеру, не заметить, будто кто‑то тянет руки вверх. Или понять этот жест не так. В грядущие времена человеческая жизнь станет стоить чуть дороже патрона. Здесь – дешевле уже потому, что схватки решаются чаще холодным оружием.
Главное – никому в голову не придет осуждать за убийство врага.
Испанцы какое‑то время еще колебались, пытались спастись бегством. Потом решили положиться на наше благородство. Раз до сих пор Командор сдавшихся добровольно не убивал, может, и сейчас не станет?
На паруснике матросы торопливо приступили к уборке парусов. Скоро судно легло в дрейф, а к нему с разных сторон спешили два корабля под черным флагом с веселым кабаном.
Первыми на чужой палубе оказались мы с Сорокиным.
Восемь небольших карронад закреплены по‑походному. Матросы безоружны. Разве что капитан щеголяет шпагой как человек благородный, которому без этой шпаги как без штанов, да парочка его помощников из людей простых ходят при абордажных полусаблях.
Сразу начинается неизбежный и торопливый обыск. Дело даже не в надвигающемся шторме. Времени у нас действительно нет. С каждой минутой Ягуар уходит дальше и дальше, следовательно, отыскать его станет труднее.
Довольно быстро подходит «Вепрь». Он не швартуется, и Командор с тремя десятками флибустьеров прибывают на шлюпках. На простых шлюпках. Наличие самоходных спасалок с «Некрасова» мы стараемся держать в относительной тайне.
Известное матросам известно любому в порту. При желании чудесными механизмами могло заинтересоваться хотя бы начальство в лице губернатора Гаити и кавалера Дю Каса. Или еще кто. Спасательные шлюпки применялись еще при штурме Картахены. Более того, послужили одной из причин, благодаря которой нам так быстро удалось захватить тогда город. Прибой в окрестностях Картахены такой, что высадка на веслах равносильна самоубийству.
Огромная добыча оказалась в глазах обывателя многократно важнее, чем способы десантирования в тылу противника. А уж шлюпочные дизеля показались пьяным бредом. Прогуливали нажитое и похвалялись удалью в кабаках, и уж трезвых среди участников похода не было. А с пьяного какой спрос? Мало ли куда занесет болтливый пьяный язык! И что, всему верить?
– Что‑нибудь выяснили? – На людях Командор неизменно подтянут и бодр.
– Еще нет.
Разница в нашем появлении вряд ли превышала десяток минут. Большая часть из них была заполнена выяснением: чем тут можно поживиться? Мы же пираты – со всеми вытекающими последствиями.
Сорокин коротко обрисовал возможную добычу. В основном это груз кашемирового дерева. Стоит подобное баснословно дорого. Жаль, перегружать времени нет.
Но на паруснике, кроме того, есть деньги. Те, которые не успели потратить на закупку товара. Вернее, товар купили дешевле, чем планировали ранее.
Сергей слушал вполуха. Добыча в данный момент занимала его очень мало. Разве что как способ поддержать в людях необходимый настрой.
Во время наших разговоров испанец держался неподалеку. Он по‑прежнему был при шпаге, разве что шляпу держал в руках.
Было видно, как капитан прислушивается к звукам незнакомого языка, пытается понять свою судьбу.
– Аркаша! Спроси его, не попадался ли в море какой‑нибудь корабль? Только пока не уточняй на всякий случай. А то он может такого наплести!
Теперь настала наша очередь пытаться что‑нибудь понять в чужой речи. Мы все уже говорим по‑французски, но испанский остается для нас за семью печатями.
Калинин выслушал пояснения капитана и повернулся к нам с торжествующей улыбкой:
– Он говорит, что вчера и сегодня с самого утра видел впереди по курсу «Сан‑Изабеллу». Вчера бригантина первоначально двигалась к норду, однако потом изменила курс на ост. Ночью он ее потерял из виду, а сегодня она промелькнула на горизонте, но уже склоняясь к зюйду. Англичане шли на всех парусах, а ход у них лучше, чем у захваченного нами парусника.
– Он уверен, что это была «Сан‑Изабелла»? – Сергей ничем не показал своего волнения.
– Да. Они несколько дней стояли рядом в порту, – снова перевел Калинин.
– Так. Давайте карту. Пусть покажет, где это было. Первоначальный курс, особенно – место последней встречи.
Какое‑то время мы колдовали над картой. Испанец вспоминал добросовестно, то и дело сверяясь со своими записями.
Приятно иметь дело с дотошными людьми!
Ведение судового журнала еще не стало священной обязанностью капитана. Тут пока беспредел. Кто‑то скрупулезно записывает все, что случилось в море, кто‑то вообще обходится без записей.
Наш пленник записывал.
– Хорошо, – как только мы разобрались, объявил Командор. – Костя! Забираешь деньги, если надо – часть продуктов. Груз пусть остается на месте. На все тебе полчаса.
– Сделаю, – кивнул Сорокин.
Положительное качество наших бывших военных – исполнительность. Все точно и в срок, насколько это возможно в море да еще в нынешнее время.
– Ни минутой больше, – предупредил его Командор и повернулся ко мне: – Юра, тебе на «Вепрь». Согласуйте с Ярцевым курс, дистанции, возможные маневры. Потом обратно на «Лань».
Это он специально для Сорокина. А то решит, будто оставляют одного!
Сам Командор пока остался на захваченном судне. Вместе с Аркашей он обходил испанских моряков, выспрашивая, что они видели и знают о Ягуаре.
Фрегат качался настолько близко от сцепившихся кораблей, что поход на шлюпке занял пару минут. Можно сказать, времени на спуск и подъем мы затратили столько же, сколько на само передвижение по морю.
Валера, к моей радости, выглядел бодро. С виду не скажешь, что месяца два (или уже три?) назад мы гадали, удастся ли ему выкарабкаться, или нас станет еще на одного меньше.
Когда затеряешься в иных временах, то поневоле будешь ценить каждого современника.
Ладно, Лудицкий не в счет. Скажем так, тех современников, с которыми здесь успел пройти огонь и воду. Причем не только в переносном, но и в прямом смысле.
Пообщаться всерьез было некогда. Я лишь поздоровался с нашими и сразу засел с Валерой намечать дальнейший план действий. Рация хороша для уточнений. Однако надо ведь знать, что именно уточнять!
Удаляться в каюту мы не стали. Я постоянно помнил о времени, а в таком случае лучше видеть все своими глазами, чем сидеть и ждать, когда тебя позовут на последнюю отходящую шлюпку.
Она уже покачивалась под бортом, ждала меня, и от этого разговор с Валерой носил чисто деловой характер.
Мы уложились минут в пятнадцать. Накинуть минут семь на мой переезд и возвращение шлюпки с Командором к «Вепрю», так что останется?
Внизу на палубе матросы весело обсуждали сдачу испанца, прикидывали долю каждого в захваченной казне да немного жалели об уплывающем от нас дереве.
Действительно, немного. Хотя кашемировое дерево было дорогим, но, даже будь свободное время, с погрузкой возиться особо не хотелось, а тащить в несусветные дали захваченный парусник – тоже удовольствие не из великих. Нарвешься по дороге не на испанцев, так на англичан, мало не покажется.
Тихо звякнули струны. Воспользовавшись паузой, Женя взялся за гитару, и я невольно позавидовал ребятам. Наша троица – я, Сорокин, Владимирцев – вокальными талантами не обладали, разве что подпевали в компании, а тут хоть музыка, да еще созвучная и настроению и положению.

Ловите ветер всеми парусами.
К чему гадать? Любой корабль – враг.
Удача – миф, но эту веру сами
Мы подняли, поднявши черный флаг.

– Да, Валера, – вспомнил я, уже спускаясь к шлюпке. – Костя предупреждает: будет шторм.
– Блин! Сколько можно! – Шкипер покрутил головой по сторонам. – Надоело, ядрен батон!
Профессиональный моряк, он привык к спутниковым прогнозам и прочим благам грядущей цивилизации. Но цивилизации еще не было, и приходилось всецело доверять интуиции Сорокина.
– Да. Многовато их в последнее время, – согласился я.
Шторма преследовали нас весь поход. Не будь их, наверняка сумели бы догнать «Дикую кошку» еще на подходе к Ямайке. А так – уже доплыли почти до Бразилии, и как бы не пришлось плыть еще дальше.
– Командора предупредил?
– Думаю, Костя сам скажет. Ладно. Удачи вам!
– Вам тоже! – Валера даже не добавил привычное «блин».
Я перебрался в шлюпку, а с «Вепря» вслед неслось хрипловато‑родное:

Катился ком по кораблю от бака.
Забыто все, и честь, и кутежи.
И подвывая, может быть, от страха,
Они достали длинные ножи…

29
Коршун. Над нами чайки реют…

Судьба хорошо посмеялась и над преследователями, и над беглецами. Захваченное Командором судно было тем самым неведомым парусником, который так напугал команду «Сан‑Изабеллы». Легко нагнать страху на уже напуганных.
Если бы не бунт и поворот на прежний курс, похитителям вполне могло бы повезти. До кораблей Командора было достаточно далеко, а ветер в тот, первый день еще достаточно благоприятствовал маневру.
На второй день поутру ветер стал меняться. Один раз за кормой промелькнул тот же парус. Зрелище, дополнительно ужаснувшее беглецов. Им, бедолагам, казалось, будто последняя удача давно сбежала от «Сан‑Изабеллы», и Командор грозно маячит на горизонте последним предупреждением о надвигающейся смерти.
– Я тебе говорю – во всем бабы виноваты! – в сотый раз пытался втолковать Сэм приятелю. – Пока они на борту, добра не жди. Сколько раз убеждался.
– Ты предлагаешь их того? – Том красноречиво провел рукой по горлу.
Сэм вздрогнул от одного предположения. Если сейчас им просто угрожала смерть, то тогда костлявая старуха станет еще изощренно‑мучительной. Тут хоть маячил лучик надежды. Не станет женщин – мрак будет сплошной.
– Высадить их надо… – Сэм посмотрел по сторонам, словно искал куда. – Чем скорее, тем лучше. А то всем концы. Надо Коршуну всей командой сказать.
– Ему скажешь! – Том к подобным предложениям привык относиться скептически.
– Если все – никуда не денется. Иначе можно поставить другого.
Власть достаточно сменить один раз. Следующая уже не вызывает прежнего трепета.

Коршун сам думал о женщинах. Тех, что в данный момент находились на борту. Только думал несколько иначе.
Женщины – это в первую очередь выкуп. Притом, учитывая последние события, не только от Командора, но и от лорда. Чтобы его получить, надо в первую очередь скрыться от всех и уж тогда из неведомого места через посредников продиктовать свои условия. Потом, если все получится, придется скрыться опять. Коршун был уверен – получив желаемое, оба его врага приложат все силы, дабы уплаченные деньги вернуть, а его самого уничтожить.
Впрочем, скрыться с деньгами гораздо легче, чем без них. Карибское море не настолько велико, во Франции и Англии не спрячешься. Придется перебраться куда‑нибудь подальше. В район Индийского океана, например. Там тоже ходят торговые корабли, и работой по специальности можно заниматься, сколько пожелает душа. А нет – обосноваться где‑нибудь в тех краях, пока не уляжется поднятый похищениями шум.
Другая сторона, тоже связанная с женщинами, заключалась в собственной безопасности. Коршун хорошо помнил, как горели корабли во время вторжения Санглиера в многострадальный Кингстон. То же самое неизбежно ждало «Сан‑Изабеллу». Сблизятся, а затем без особого риска сожгут к чертовой матери.
Вернее, сожгли бы.
Командор ни за что не прибегнет к своему страшному оружию, пока на борту находятся женщины. Абордаж тоже сулил похитителям гибель, но при нем хоть оставался шанс… В крайнем случае пригрозить расправой над пленницами. Не рискнет же Санглиер жизнями женщин!
Лорда в такой степени Милан не боялся. Гордый британец обязательно попробует отомстить, да только когда это будет? Когда следов Коршуна в архипелаге не найдешь.
Следы должны исчезнуть и сейчас. Хватит бегать по морю, тем более дальше начинается Большая лужа, а за ней – Европа. Пока не поздно, отыскать укромную бухту на побережье и уже оттуда диктовать условия тем, кто просто обязан поделиться деньгами.
Курс «Сан‑Изабеллы» потихоньку стал склоняться к югу…

Боцман Джордж сильно переживал. Благородный лорд доверил свою единственную дочь, самое дорогое на свете, велел беречь как зеницу ока, а тут…
Бунт произошел настолько стихийно, что Джордж не успел прореагировать на него. Бросаться в одиночку против толпы – откровенное самоубийство. И не было времени сплотить вокруг себя хоть часть моряков.
Пришлось внешне смириться со случившимся. Мол, я как все. Иначе заменят на кого другого. Авторитет же боцмана намного выше авторитета простого моряка. Кто‑то послушается просто по привычке всегда и во всем выполнять распоряжения непосредственного начальства. А более непосредственное, чем боцман, ни на одном корабле не найти.
Пока люди находились в эйфории, Джордж ничего не предпринимал. Нес привычную службу, покрикивал на нерадивых. Даже на Коршуна старался смотреть с положенной долей подобострастия. Пусть новоявленный капитан думает, будто команда целиком на его стороне. Недолго думать осталось. Есть еще среди парней с бака верные люди. Да и Крис в случае чего должен будет встать на правильную сторону.
Ночью Джордж шепнул одному‑другому пару слов. Не столько о долге перед Британией, сколько о гневе лорда. Даже французской половине команды дорога на родину была закрыта. Если теперь кара будет ждать в Англии, то куда деваться бедным морякам? Разве в Испанию?
С испанцами дрались так долго, из поколения в поколение, что сама мысль жить с ними в ладу казалась смешной.
Но тогда перспективы вырисовывались действительно безрадостные. В одиночку не проживешь, а если каждая страна устроит охоту, то даже Командор не понадобится. Рано ли, поздно, подкараулят и вздернут на ближайшей рее. Без вопросов, суда и затей. Не одни, так другие. Какая разница, кто, когда – конец один.
Ведя свои разговоры, Джордж соблюдал большую осторожность. У Коршуна должно хватать осведомителей как среди бывшей команды, так и среди набранных на Ямайке моряков. Милан – капитан старой школы, такие первым делом вербуют себе людей в каждой вахте и в каждом кубрике. Потому и стоят у штурвала подолгу, а не сидят потом под замком, как Ягуар.
Подобно своему противнику, также посвященному в тайну флибустьерского капитана, Джордж даже в мыслях Ягуара иначе не называл. Мало ли что?
К утру часть команды всерьез задумалась: не глупость ли спороли вчера? Может, впрямь не стоило выпускать Коршуна? Он уже приговорен во Франции, в Англии находится под вопросом, так куда деваться с таким капитаном? Ягуар занимает высокое положение в Британии, с ним хоть не пропадем.
Те, кто был больше замешан в бунте и пощады для себя не ждал, возражали. Мол, обратной дороги все равно нет, а с Ягуаром никуда не выбраться. Молодой, драчливый. У Коршуна хоть опыта больше. Из таких передряг выходил, что и из этой сумеет выйти.
Напряжение между группами потихоньку росло. Этому здорово способствовали расшалившиеся нервы. Столько бегать по архипелагу, каждый раз чудом ускользая от смерти, – поневоле озвереешь и станешь срываться из‑за любой мелочи.
Моряки никогда не отличались кротостью нрава. Дурная пища, тяжелая работа, отсутствие нормального отдыха легко доведут до каления самого спокойного человека. А здесь еще соответствующий контингент подобрался. Может, и не зря законы на кораблях всегда отличались строгостью. Хотя плавание могло считаться наказанием уже само по себе…

О брожении в экипаже Коршун прекрасно знал. Как от любителей поделиться информацией с капитаном, так и по долгому опыту.
Перевороты свершаются, чтобы изменить ситуацию. Но как объяснить каждому – на этот раз выбраться будет нелегко.
Смена капитанов ничуть не повлияла на смену внешних обстоятельств. Все так же сзади нависал Командор. Все так же лежали вокруг незнакомые воды. В здешние края флибустьеры заглядывали редко. И все так же оставалось неясным главное – как спастись? Кое‑кто уже жалел о своем участии в предприятии. Лишь переигрывать было поздно.
Кое‑какие меры на случай повторного бунта Коршун предпринял еще вчера. Оружие вновь забрали у команды. Ключи Коршун взял себе. Теперь, по крайней мере, у возможных зачинщиков не будет ничего, кроме ножей.
В капитанской каюте, теперь принадлежавшей Коршуну, было сложено с десяток мушкетов, два десятка гораздо более удобных в палубных боях пистолетов да столько же абордажных сабель.
Верных людей бывший капитан отобрал заранее. Из тех, кто наиболее отличился при бунте и не мог идти на попятную. Или из тех, кто ходил с капитаном много лет.
Удар был нанесен оттуда, откуда не ждал никто.
Поднявшаяся на палубе буза была принята Коршуном за бунт сторонников свергнутого Ягуара. За самое начало бунта, когда люди еще не перешли к решительным действиям и старательно подогревают свой пыл соответствующими словами.
Перед тем как пускать кровь, надо хорошенько озвереть. Иначе можно отступить в самый ответственный момент, оставить недорезанным того, кто не заслуживает жизни.
Как было обговорено, несколько матросов немедленно подтянулись ко входу в офицерские каюты. Офицеры еще после вчерашнего были в полной готовности, с пистолетными перевязями, при шпагах и саблях. Вот только Крис не внушал Коршуну надежды. В отличие от Анри и Пуснеля, молодой помощник шкипера мог считаться человеком Ягуара. Насколько вообще в такой ситуации можно было считаться чьим‑то человеком.
Голоса были подобны шуму прибоя. То поднимались возмущенной волной, то чуть спадали. Отдельных слов за общим рокотом с квартердека было не разобрать, а спускаться туда, в гущу людского моря, Коршун не собирался.
Толпа – штука опасная. Только и жди удара в спину. Лучше уж так, на расстоянии.
В пылу криков и споров никто не заметил, что дверь на ют закрыта изнутри. И уж совсем никто не знал, что за дверью скрываются такие же парни с бака, только вооруженные и заранее выбравшие свою сторону в возможной схватке.
Люди спорили, яростно, самозабвенно, но еще продолжали выполнять команды. Ветер постепенно крепчал, и что бы ни происходило на бригантине, она нуждалась в управлении. В противном случае проигрывали однозначно все.
Но в чем ошибался нынешний капитан – спор шел не из‑за вчерашнего бунта.
– Говорю: бабье виновато! – кричал Сэм.
– Точно! Как появились на палубе, так сплошное невезение! – поддержал его кто‑то из собравшихся.
– Избавляться надо! Иначе конец! – гаркнул третий.
– Какое избавляться? Дурак, это же деньги! – возразил один из канониров.
– Смерть это, а не деньги! – громогласно объявил Сэм.
Его поддержали многие.
Невезение было слишком очевидным, и требовалось срочно найти виновных.
– Высадить их! Айда к капитану!
– Я те высажу! Это видел? – Один из самых жадных выхватил нож.
Лучше бы он так не делал. Вид обнаженного оружия подействовал на самых буйных не хуже, чем пресловутая тряпка на быка. Нервы давно были на пределе, а пугать джентльмена удачи ножом, все равно что тушить пожар маслом.
– Ты что? За борт собрался? – надвинулся на моряка его собрат.
Поединки на флибустьерских кораблях строжайше запрещены под угрозой смерти. Любая драка на ограниченном пространстве чревата всевозможными бедами, и неписаные законы стоят на страже относительного порядка.
– Сам за борт пойдешь!
Вместо ответа моряк с ножом получил зуботычину. Такую, что упал бы, не отлети на товарищей.
– Ах, так!
Последовал ответный удар. Пока кулаком, однако лиха беда начало.
– Прекратить! – напрасно боцман Джордж попытался разнять дерущихся. Ему сразу отвесили с двух сторон. Пришлось дать сдачи, а кому – Джордж даже глядеть не стал.
Нервы у матросов давно были на пределе. Плавание действительно не задалось, и впереди, по мнению многих, ничего хорошего не светило.
Буйный нрав искал выхода. Успей боцман выкрикнуть свой клич раньше – поддержали бы его. Однако Джордж не успел, а людям требовался любой повод.
В сущности, сегодняшнее было повторением вчерашнего. Вчера обошлось слишком легко, хотя души давно жаждали драки. Они ее получили. Сполна.
Палуба заполнилась дерущимися. Кто‑то вылетел за борт, кого‑то угораздило получить удар ножом, и только тут до Коршуна дошло – бунт направлен не против него.
– Прекратить! – Напрасно думают, будто в английском и французском нет крепких ругательств. Коршун в рупор покрыл всех на смеси трех языков, включая испанский.
Чуть запоздало. Матросы сами матерились так, что посторонние слова остались невоспринятыми. Вмешайся Коршун пораньше – глядишь, и успокоил бы, пообещал бы с три короба. Благо, сам держал курс к побережью. Теперь – куда там!
– Прекратить! – Повторные тирады сопровождались выстрелом из пистолета. Пока в воздух.
– Убили!
Крик относился не к выстрелу. Когда в кармане нож, а тебе заехали по морде, трудно удержаться и не пустить в ход жаждущее крови лезвие.
– Франсуа! Сюда!
Полдюжины матросов с мушкетами в руках и пистолетами за поясом торопливо поднялись к капитану.
Но образумило парней с бака не это.
В пылу потасовки про управление было забыто. Разве что рулевой стоял у штурвала. Только помимо штурвала существуют паруса…
Довольно резкий порыв ветра едва не положил бригантину на борт. Рулевой судорожно вертел штурвал, однако этого было мало, мало…
Еще кто‑то полетел в воду, зато остальные мгновенно пришли в себя. Долгий опыт приучил действовать инстинктивно, забывая про все и всех. Жизнь‑то у каждого одна, и судьба тоже одна, только на всех.
– Тяните, парни! Речь идет о ваших жизнях! – Старая морская формула подействовала лучше выстрелов, брани и угроз.
В стороне остались лишь те, кто в данный момент не мог подняться на ноги. Одни лежали без сознания, другим досталось так, что очень трудно было встать, кого‑то уже не заботила собственная жизнь. По той причине, что она была прервана.
Только что дравшиеся друг против друга, теперь совместно хватались за шкоты. И не было в тот момент людей, дружнее их.
– Шторм идет! – Анри встревоженно указал Коршуну на набычившееся небо. – Хороший шторм.
Капитан вместо ответа помянул в одной компании дьявола и бога, а затем добавил в перечень зачинщиков драки.
В отличие от сил света и тьмы, зачинщики были гораздо реальнее, к тому же их можно – и требовалось – наказать. В полном соответствии с законом.

30
Командор. Обломки на берегу

Море стало успокаиваться к утру. Не полностью, однако шторм перешел в просто сильное волнение. Вполне обычная штука.
Только нам хватило ночи.
Корпус «Вепря», недавно латанный, теперь давал такую течь, да еще в нескольких местах, что большая часть команды была вынуждена заниматься откачкой воды. От бизани остался небольшой обломок. Был поврежден такелаж.
Фрегат был превосходным кораблем. Устойчивым, крепким, легким на ходу и в управлении. Но как здоровые люди с возрастом начинают страдать недугами, так «Вепрь» в последнее время стал больным.
Почти во всех походах он был моим флагманом. Поэтому доставалось ему всегда больше. Победа победой, но ядра частенько долбили его корпус. Залпы собственных пушек тоже не проходили бесследно. Но больше всего повлияла недавняя катастрофа. Будь у нас время на полноценный ремонт, дело другое. На практике медлить мы не могли. Фрегат был подлатан, однако не вылечен, если уж пользоваться медицинскими терминами. В тот момент мы не могли позволить себе большего. Казалось, сделанного будет достаточно. Да только мало ли что нам кажется.
Вдобавок не хватало людей. По меркам двадцать первого века, «Вепрь» можно считать крохотным. На аналогичный по размерам теплоход достаточно было бы человек двадцать, если не меньше. Но на теплоходе люди обслуживают механизмы, здесь же – сложное парусное хозяйство.
Мы вышли из Пор‑де‑Пэ далеко не в комплекте. Схватка с испанцами капитально проредила экипаж. Оборона города дополнительно уменьшила силы. Во время похода матросов еще хватало, однако, случись настоящий бой, у нас некому было бы обслуживать поредевшую артиллерию. Про абордаж я уже молчу.
Теперь, без всякого боя, мы едва справлялись с текущими проблемами. Ардылов усовершенствовал ручные помпы. Но даже с ними мы с трудом удерживали фрегат на плаву. Откачивать воду приходилось непрерывно. В наиболее критические минуты в ход шли передаваемые по цепочке ведра. Продлись шторм подольше, и нам пришлось бы вверить судьбу шлюпкам. Бригантина‑то, как всегда, потерялась…
Море колебалось в опасной близости от пушечных портов нижней палубы. Люди порядком вымотались за долгую ночь. Заменить их было некем. Правда, «Лань» шла к нам, да только когда она подойдет?
– До берега, ядрен батон, должны дотянуть. – Вид у Валеры был измученный.
Подозреваю, что у меня тоже.
– А дальше? – спрашиваю его.
– Кто знает? – Шкипер пожимает плечами.
Мысль понятна. Сумеем найти бухту и заняться ремонтом – через какое‑то время двинемся дальше. Нет – придется всем перебираться на бригантину. Там тоже нехватка людей, так что разместимся без особых проблем. В тесноте, да что теснота? На линейных кораблях при длине в полсотни метров команда достигает тысячи человек. Двадцать рыл на метр длины. По сравнению с ними у нас будет полный комфорт.
Все познается в сравнении…
Волны становятся меньше. Потихоньку удается нормализовать работу. Где‑то что‑то заделать, где‑то прикрыть снаружи импровизированным пластырем. Кардинально на ситуацию это не влияет, однако вода поступает медленнее, и мы в состоянии обходиться одними помпами.
Когда вдалеке появляется полоска берега, осадка у нас уже меньше. Хоть исчез риск быть залитыми через пушечную палубу. На которой, кстати, пушек почти нет. Не совсем нет, только маловато, ох, маловато…
Ничего. Мортиры на местах. К ним даже есть зажигалки. Залпа на три. Если стрелять одним бортом.
По очереди обедаем да осматриваем приближающуюся землю. Мы идем по касательной к ней, пытаемся высмотреть какую‑нибудь бухту. И, как назло, ничего не попадается.
Нет, в море я больше не ходок. Освободим девчонок, переберемся в Европу, и окончательно обоснуюсь на суше. В моем офицерском патенте по недосмотру указано «лейтенант», но не добавлено «флота». Главное будет – скрыть флибустьерское прошлое. При любви Петра к воде, гнить мне на флоте до скончания века. Или начиная с его начала. Сколько помню, трехсотлетие справляли не очень давно, в середине девяностых.
Армия и только армия! Я десантник, а не корабел.
Берег между тем тянется и тянется. Медленно, как все в этом веке, зато уже на расстоянии какой‑нибудь мили. Подходить ближе Валера опасается. Мель, рифы, мало ли что. Лоции нет, места незнакомые.
В бинокль видны джунгли. Настоящие, густые, начинающиеся сразу от песчаного пляжа. Ни бухточки, ни поселка. Глухомань.
Наконец объявляется бригантина. Ее паруса едва маячат на горизонте. Значит, часа через два сумеет догнать. Учитывая, что мы еле плетемся, а «Лань», по докладам, пострадала очень мало.
– Так мы до вечера ничего не найдем, – обращаюсь к Валере.
Словно от него зависит, попадется нам на пути бухта, или их нет на протяжении сотни миль. Пережидать ночь на поврежденном корабле что‑то не хочется.
– Блин! Должно что‑нибудь попасться, – без всякой убежденности отзывается Ярцев.
Часть команды устало спит прямо на палубе. Словно не угрожает опасность потонуть вместе с аварийным кораблем.
Я бы сам с удовольствием выспался, даже напоследок. Но как капитану – нельзя.
Откуда‑то из трюма выползает уставший до черноты на лице Ардылов. В ответ на безмолвный вопрос мой бывший персональный раб качает головой:
– Плохо дело… Говорил: сделали все на соплях.
В числе ремонтников был и он сам. Действительно, говорил, предупреждал и прочее. В бою первым бывшему токарю не бывать. Зато как работнику ему цены нет. Жаль, послушаться мы не могли. Ягуар не будет ждать, пока мы починимся как следует. Тут поневоле приходится рисковать.
Рискнули… Теперь вопрос: сумеем найти «Сан‑Изабеллу» или потонем раньше?
– Володя, сколько времени, по‑твоему, потребуется на ремонт? – спрашиваю, чтобы решить, не пора ли избавляться от фрегата.
Жалко его до слез. Столько здесь перенесли!
– Так это зависит от наличия материалов, – неопределенно отвечает Ардылов. – Ну, и от погоды, конечно.
– Политик, блин! – хмыкает шкипер. – Трактуй, как хочешь!
Ардылов выкуривает трубку и снова лезет в трюм. На предложение отдохнуть он отвечает категорическим отказом.
«Лань» потихоньку приближается. Даже не знаю, радуюсь этому или нет. Ведь надо будет решать. Жалко ветерана. Но, задержись мы с ремонтом, и весь поход будет псу под хвост.
– Найдем мы сегодня бухту? – спрашиваю в очередной раз.
Будто это зависит от шкипера!
Валера припадает к биноклю.
Берег все так же медленно проплывает мимо.
Бригантина видна отчетливо. Скоро можно будет сойтись вплотную. Словно радуясь воссоединению, на небе появляется солнце. Волны послушно начинают искриться.
Они играют вокруг фрегата, накатываются на недалекий пляж, на пределе видимости бьются о вынесенный на берег корабль…
Меня пронзает током.
– Жан‑Жак!
Гранье немедленно является на зов, хватает протянутый бинокль, старательно всматривается своими зоркими глазами. На лице канонира неопределенное выражение. Он явно не знает: стоит радоваться или горевать.
От догадки холодеет душа. Смотрю на Гранье с ожиданием и, как он, не знаю, к добру это или к худу.
– Это «Сан‑Изабелла», Командор, – вздыхает Жан‑Жак, а потом добавляет: – Как ее!
Томительно тянется время. Еще на подходе видим, что бригантине крепко досталось. Мачты переломаны, корпус наклонен, одним бортом почти касается песка пляжа, всюду видны следы разрушений.
Но само положение дает некоторую надежду, что люди, по крайней мере часть, выжили. Тут даже не надо было плыть.
Словно воочию вижу, как в кромешной тьме матросы пытаются выпрыгнуть за борт, а высокие волны сбивают их с ног, уволакивают прочь от спасительного берега в водную бездну. Это матросы, крепкие, здоровые мужики. А женщины? Наташа в положении, как выбраться ей?
Разбитый корабль безмолвен. Только кричат над ним чайки да плещется море. Теплое, но такое равнодушное к чужим страстям.
Нет, не равнодушное – коварное и безжалостное.

Часть третья
Джунгли 

31
Мэри. Селение

Грязь противно хлюпала под ногами, пыталась удержать в себе сапоги. Каждый шаг давался с трудом. Многочисленные корни коварно протянулись во всех направлениях. О них спотыкались, иногда падали, однако вставали и, тихонько матерясь, продолжали идти дальше.
Тихонько потому, что на крики ни у кого не оставалось сил.
Порой удавалось выбраться на возвышенную местность. Передвигаться по ней было легче, хотя и не намного. Подлесок местами разросся так, что идущим впереди приходилось прорубать дорогу себе и остальным.
А потом почва опять становилась ниже. К подлеску добавлялась грязь, налипала на обувь, делала ее неподъемной.
Большинство людей были перемазаны в той же грязи с ног до головы. Когда падаешь, чистым костюмчик не сохранишь.
Очень хотелось остановиться, вернее, прилечь, где попало, и лежать, не думая ни о чем и никуда не стремясь.
Подобная остановка означала почти неминуемую гибель. Прилечь‑то легко, а как потом встать? Посреди дремучего леса, когда не так далеко до ночи и до сих пор не ясно, есть ли где в окрестностях хотя бы какое селение…
Инстинкт сохранения толкал людей идти дальше. До тех пор, пока сохранились силы переставлять ноги, да еще тащить на себе поклажу. То, что удалось наскоро снять с разбившегося корабля в роковую ночь.
Впереди шел капитан с отборными людьми. Дальше тянулись матросы. За ними, под охраной Пуснеля, вели пленниц. Идти женщины не хотели. Им‑то точно было все равно. Да и трудно было Наташе в ее положении продираться сквозь подлесок и грязь. Доходило до того, что пара моряков порой буквально несла бывшую стюардессу на руках.
В отличие от беременной, Юлю и Жаннет не нес никто. Про Мэри вообще не стоит говорить. Она для своих бывших подчиненных по‑прежнему оставалась Ягуаром. Иными словами, обычным мужиком. Разве что несколько избалованным в силу своей родовитости и соответствующего положения.
Но тем приятнее было помыкать изнеженным дворянчиком. Пусть знает, почем фунт матросского лиха! В морских походах Ягуар долго приносил людям удачу и деньги, одним из первых бросался на абордаж, однако удача отвернулась, и с нею изменилось отношение моряков. Как всегда и везде.
Мэри не жаловалась. Только крепче сжимала губы да прокручивала в голове планы грядущей мести. В ее осуществлении она не сомневалась. Главное – вытерпеть, а там обстоятельства вновь переменятся, и станет видно, чья возьмет верх.
Шествие замыкал Анри с небольшой группой отобранных им самим людей. В их задачу входило подгонять отставших. Если же кто‑то попытается бежать или еще как‑нибудь уклониться от общей судьбы, то лес в состоянии сокрыть многое.
Особенно такой дремучий лес.
Том шел в общей группе. Он не участвовал в бунте, напротив, пытался утихомирить страсти. Свидетелей его поведения было достаточно, и благоразумный моряк избежал участи своего приятеля Сэма. И других, кто поддерживал суеверие моряка, а потом на свою беду умудрился уцелеть в кораблекрушении.
Теперь крикуны остались далеко позади. Точнее – почти у самой кромки джунглей. Кто с перерезанным горлом, а Сэм с двумя наиболее активными – с петлей на шее.
Веревки на всех было жалко. Когда происходил суд, шторм еще не утих, и охотников проникнуть обратно на корабль было немного. Попытаться проникнуть.
Волны налетали, сбивали с ног. Один из упавших смельчаков был унесен на глубину. Донесся крик, и голова бедолаги исчезла под водой.
Помочь ему все равно не могли. А вот желающих рискнуть после этого случая вообще не стало.
Спасшиеся флибустьеры остались с тем имуществом, которое удалось вытащить с бригантины ранее, или с тем, что выбросило море.
Частью выброшенного были трупы более невезучих товарищей. Тут уж судьба…
Лудицкому, к примеру, повезло. Лучше уж тащиться с неподъемной ношей через непролазные джунгли, поминутно проклиная весь свет, чем вообще покинуть этот самый свет, захлебнувшись противной соленой водой…

Первую ночь пришлось провести прямо в лесу. Как раз попалась подходящая поляна. На ней и расположился отряд.
Развели костры, поджарили на ней солонину, поели, выставили часовых и завалились спать.
К счастью большинства моряков, часовые оказались лишь из числа наиболее надежных. Даже было неясно, то ли они охраняют беспокойный сон измученных мореходов, то ли стерегут, дабы никто из путников не удрал. Но удирать никто не хотел, зато выспаться…
Куда бежать? В джунгли? У всех вместе есть хоть какие‑то шансы на спасение, а поодиночке – увы!..
Пока план был прост. Уйти прочь от места кораблекрушения, сделать крюк по лесу, а затем найти какое‑нибудь испанское или португальское поселение. Главное, чтобы поселение было у моря. Тогда в нем наверняка окажется хотя бы какое‑нибудь суденышко, и уж на нем станет возможным добраться до мест более‑менее цивилизованных.
Все это гораздо проще было бы проделать, идя вдоль береговой черты. Проще, если бы не одно «но».
Место гибели «Сан‑Изабеллы» не обнаружил бы только слепой. Командор наверняка рано или поздно объявится там. Следовательно, неминуемо начнет искать уцелевших, дабы из категории выживших перевести их в категорию павших. А люди, от Коршуна до последнего матроса, настолько боялись легендарного флибустьера, что готовы были проделать любой поход, лишь бы потеряться, исчезнуть, бежать от неумолимого мстителя.
Если несогласные были, то только с тем, кому лучше вверить судьбу во время похода. Бывалому Коршуну, содержащемуся на правах пленника Ягуару или кому другому из своей среды.
Впрочем, пока противники нынешнего капитана внешне ничем не выказывали недовольства.
Кошмар лесного путешествия продолжался весь следующий день. Свисавшие с лесных великанов лианы не давали пройти. Хорошо хоть, под ногами перестало хлюпать. До первого ливня.
Люди устало брели в зеленом аду. Им казалось, что по пятам идет сама смерть, принявшая облик легендарного пиратского Командора. Только это и заставляло их идти без жалоб да еще тащить на себе оставшееся имущество.
Но их хоть подгонял страх. Из четырех женщин трое были напрочь лишены этого могучего стимула. Напротив, что другим казалось смертью, для них было избавлением. Не от жизни, а лишь от плена.
А смерть… Смерть подстерегала повсюду. Один из отошедших в сторону матросов был укушен змеей и скоро умер в мучительных судорогах. Его даже не стали хоронить. Только оттащили немного в сторону, да так и оставили на поживу любителям падали. Должны здесь водиться и такие.
Наконец объявили привал. Люди повалились на землю, перед тем инстинктивно постаравшись сбиться плотнее. Все‑таки вместе казалось не так опасно.
– Не могу больше, – со стоном призналась Наташа. – Кажется, скоро начнется.
– Ты что? – откровенно испугалась Юля.
Она никогда не сталкивалась с подобной проблемой. В других временах к услугам рожениц были врачи, соответствующие учреждения, условия, комфорт. Здесь же, даже не на дороге, а просто посреди дремучего леса рождение новой жизни воспринималось как нечто, противоречащее природе человека.
Хотя давно ли люди отошли от природы?
Испуганно всплеснула руками Жаннет. В ее представлении хозяйки были женщинами изнеженными, непривычными к лишениям.
Только Мэри ничего не поняла из разговора. Она почти не общалась с теми, кто когда‑то были ее пленницами. Теперь‑то местоимение «ее» в данном сочетании можно было смело опустить.
Леди наверняка продолжала считать себя выше и нравственнее любовниц Санглиера. А то и стыдилась, что поставлена судьбой почти вровень с ними. В свою очередь женщины предпочитали общаться между собой по‑русски, как бы заранее вычеркивая похитительницу из своего общества.
– Ты это, Наташенька, потерпи, – робко попросила Юля, словно что‑то в подобных делах зависит от желания. – Вот придем куда‑нибудь, и тогда…
– Куда мы придем? По‑моему, мы давным‑давно заблудились. Блуждаем наугад, – ответила Наташа.
В ее голосе не было ни малейшего трагизма. Только бесконечная усталость и покорность судьбе.
– Кончай привал! – донеслось с той стороны, в которой расположился Коршун. – Отдыхать будем после.
А когда – не сказал.
Люди, привычно матерясь, стали подниматься с мест. Оно и верно – рассиживаться долго не годилось.

Наташа была права. Никто не знал, куда следует идти. Попросту говоря, флибустьеры действительно заблудились. В таких джунглях не мудрено. Вполне возможно, отряд кружился в одном месте, то чуть отходя в сторону, то вновь возвращаясь в тот же район.
Правда, собственных следов им пересекать не приходилось.
Или все‑таки маршрут пусть и походил на кривую, но все же вел куда‑то вперед?
Некоторые запасы продовольствия еще были. Потому не приходилось тратить время на охоту. Люди не очень хотели отдаляться от приятелей. Вместе если не веселее, то хоть не так страшно. Очень уж дремучим и диким казался лес.
В таких местах поневоле поверишь в лесных духов и прочую нечисть. Особенно услышав чей‑то крик.
На деле‑то кричали животные и птицы, но когда не видишь, воображение рисует что угодно. А рисовать ему было угодно исключительно жуткое, словно мало пришлось перетерпеть с момента отплытия от Гаити.
Ближе к третьему вечеру шедшие в дозоре люди вернулись с радостным известием – впереди лежало индейское селение. Затерянное в джунглях, оно вполне могло не знать, что времена дедов давно изменились и уже два века эта земля принадлежит другим людям. Тем, чья кожа бела. В отличие от мыслей.
Решение атаковать было всеобщим. Ладно, скажем более цивилизованно – войти в поселок и немного отдохнуть. Заодно и разжиться проводниками. Сколько же можно блуждать вслепую?
Первоначально появление флибустьеров действительно не походило на атаку. Люди призраками явились из джунглей. Ввалились в селение, рассыпались среди жалких хижин. Жителям оставалось удивляться внезапному появлению пришельцев да гадать, что привело моряков в края, куда почти не хаживали их бледнолицые собратья.
Удивление длилось недолго. Кто‑то из изголодавшихся по женской ласке пиратов непринужденно подхватил туземку помоложе, затащил в ближайшую хижину и попытался завалить прямо на пол. Когда не то муж, не то брат, не то еще какой‑то родственник внаглую попытался отбить женщину, флибустьер выхватил пистолет и выстрелил в нахала.
Остальным его товарищам показалось, будто индейцы коварно напали на мирных гостей. Долго копившаяся злость искала выхода, да и жизнь защищать ведь надо…
– Измена! – Том вместе с приставшим к нему Лудицким как раз вошли в какой‑то двор.
Двором место можно было назвать разве что символически. Едва намеченная ограда, некоторое пространство внутри да хижина, едва ли превосходящая по комфорту шалаш.
На незваных гостей смотрело все семейство. Высохший от трудов и лет старик, старуха, словно для контраста весьма полная, трое мужчин и пятеро женщин разных лет – от пятнадцати до сорока, да целая куча детишек.
Одежда взрослых состояла из одних набедренных повязок. Учитывая долгое воздержание, смотреть на женские груди, это знаете ли…
Петр Ильич как раз жадно сглатывал слюну и чувствовал, как от волнения начинают трястись руки. Выстрел заставил его на мгновение позабыть о вожделении. Инстинкт самосохранения более могучий, чем инстинкт продолжения рода.
Бывший депутат невольно схватился за полусаблю, врученную ему в начале похода.
Заметив его жест, один из мужчин, вернее, молодой парень подхватил с земли лежащую там жердь. Только ничего больше сделать он не успел.
– Измена! – повторно выкрикнул Том и выстрелил.
Мушкет он взвел заранее, еще когда входили в поселок.
Индеец рухнул на колени. Грудь его окрасилась кровью, а в глазах застыло изумление напополам с ненавистью.
– Бей, Пьер!
Лудицкий послушно обнажил клинок. Пустить его в действие бывшему депутату не пришлось. На звук выстрела во двор ввалилось несколько проходивших мимо флибустьеров. Бывалые пираты без размышлений бросились на помощь товарищу.
Все было кончено в минуту. Невооруженные индейцы пали под ударами, а разошедшиеся победители уже хватали бросившихся бежать женщин.
На этот раз Лудицкий действовал вместе со всеми. Ему удалось схватить за волосы одну из беглянок, а затем сбить ее с ног и навалиться сверху.
Женщина отчаянно сопротивлялась. Петр Ильич тщетно пытался схватить ее руки, а затем, окончательно разозлившись, с силой ударил драчунью по лицу.
Сзади на Лудицкого напал мальчишка. Он был еще совсем мал, лет шести, не больше, и послушно отлетел от взмаха ноги.
Рядом кричала другая индианка. Под ее крик Петр Ильич наконец осуществил давно съедавшее его желание. Быстро, словно какой‑нибудь половозрелый сопляк…

Пленниц тоже ввели в селение. Поэтому женщины видели все. Их охрана, четверо здоровых амбалов, не решилась оставить своих подопечных и с завистью смотрела на происходящее.
Леди Мэри едва перенесла подобное зрелище. Воспитанная в целомудренной скромности, она вначале покраснела, затем побелела, а рука сама шарила у левого бедра в поисках эфеса давно отобранной шпаги.
– Прекратить! – глас бывшего капитана был гласом вопиющего в пустыне.
Ее не то что не послушали – просто не услышали. Кто станет слушать пленника?
Чуть позади англичанки застыли бывшие стюардессы с «Некрасова». Им‑то уже доводилось видеть все это в далекий день нападения сэра Фрейна. Только казалось, больше подобное зрелище не повторится.
– Смотри, Петр!.. – добавлять отчество Юля не стала.
Лудицкий как раз поднялся и деловито натягивал приспущенные штаны.
– Не может быть! – Как бы ни вел себя экс‑депутат, вплоть до попытки нападения на хозяек, верить в плохое Наташе не хотелось.
И вдвойне уколола мысль – в свое время Лудицкий осудил Командора, отказался принять участие в походах. А вот теперь…
Леди Мэри поняла, о чем идет речь, и неожиданно влезла в разговор:
– Не ждали? От своего? – ее голос был резок и зол. На себя, своих людей, на творившееся безобразие, на судьбу. Вдобавок Мэри знала по рассказам и опыту – Командор ничего подобного не позволял. – А ведь предал вас он!
– Несколько мужчин оставьте! Нам проводники нужны! – долетел откуда‑то голос Коршуна.
Бывалый флибустьер понимал и поддерживал моряков в их забавах, однако в качестве капитана при этом вынужденно думал о будущем.
Больше‑то думать некому!

32
Командор. Схватка в лесу

Волнение было еще порядочным. Хорошо, что спасательные шлюпки вполне могли работать в гораздо худших условиях. В противном случае высадка на берег превратилась бы в опасное предприятие с весьма сомнительным исходом.
Но даже так переезд на сушу приятными ощущениями не блистал. До другой высадки, в роковую ночь переноса, ему было далеко. Но все‑таки сидеть и ждать, когда же…
В море вообще очень мало приятного. Будь моя воля, ни за что не стал бы моряком.
Только кто меня спрашивал?
Наконец шлюпка уткнулась в берег. Мы торопливо выбрались наружу и устремились к потерпевшему крушение кораблю.
Сейчас волнение улеглось, и все равно добраться до «Сан‑Изабеллы» было задачей не из легких. Что творилось здесь в шторм, не хотелось даже воображать.
У кромки воды валялось несколько трупов. Явно те бедолаги, которые пытались спастись с обреченной бригантины, да вот, не повезло. Их незахороненные тела наводили на невольные мысли о судьбе остальных. Неужели это всеобщая участь? Все‑таки предать мертвых земле – даже не обязанность, а привычка любого уважающего себя человека.
Поднимаясь на покатую палубу, я ждал худшего. Только на этот раз судьба проявила некоторую милость.
«Сан‑Изабелла» была основательно разбита. В трюмах стояла вода. Пушки скатились к наклоненному борту. Одна из них придавила моряка, и раздробленное тело так и осталось между карронадой и бортом.
Кроме него, покойников на борту было немного. Это понятно. Большинство жертв оказалось смытыми волнами, а то и утонули в тщетной попытке достичь близкой суши. Вряд ли моряки терпеливо ждали гибели на погибающем корабле.
Размышления и тревоги приличествуют благородным героям. Я всегда предпочитал действовать.
Каюту, где похитители содержали пленниц, удалось обнаружить практически сразу. Маленькая и тесная, однако все же не трюм и не узкий пенал, в который когда‑то пытался засадить меня Коршун. Здесь еще сохранились следы пребывания самых дорогих мне женщин. Несколько тряпочек, пара мелочей…
Нет, все же на роль Блада я упорно не тяну. Не сентиментален от природы. Я лишь удостоверился, что Наташи и Юли здесь нет, положил оставленное на место и торопливо покинул корабль.
Раз на «Сан‑Изабелле» никого нет, надо искать их на берегу. В гибель всего экипажа я не верил. Кому‑то должно было повезти. Тут пройти‑то всего ничего. Если бы не шторм, жертв вообще не было бы.
– Осмотрите прибрежные заросли!
Людям свойственно оставлять следы. Пираты явно не захотели задерживаться на месте крушения. Да и в любом случае песчаный пляж – плохое пристанище для промокших насквозь моряков. Особенно когда совсем рядом лес и есть возможность развести костры, хоть как‑то обсушиться и обогреться.
Следы костров мы нашли почти сразу. В первые минуты спасшиеся не стали отходить далеко от берега. Они явно пытались что‑то вытащить с корабля, а то и просто подбирали вынесенное морем. Уж не знаю, многое ли удалось спасти. Здесь, на месте первого привала, валялись несколько пустых ящиков и бочек. Зачем же тащить в походе довольно тяжелую тару?
Но люди Ягуара занимались не только сортировкой. В команде произошел явный разлад, и следы его бросались в глаза куда больше былых кострищ.
На краю поляны, служившей пристанищем, валялись полтора десятка трупов. Не утопленников, как на берегу. Нет, эти были зарезаны, расчетливо, без жалости. Только одним перерезали горло, другие обошлись ударом клинка в живот.
Иная смерть ждала троих. Эти просто висели на ближайших деревьях, и их посиневшие лица говорили, что казнь совершилась довольно давно.
Однако помимо жертв в таких делах всегда есть исполнители. Их следы мы тоже нашли. Чуть дальше лес становился настолько густым, что местами приходилось буквально прорубаться сквозь нависшие лианы. Вот если бы крушение произошло рядом с саванной, тогда погоня превратилась бы в гиблое дело. Найти следы в степи трудно, для нас, по причине неопытности, практически невозможно, а в джунглях…
День потихоньку подходил к концу. В любом случае выступать следовало с рассветом. Ночью мы просто заплутали бы, даже толком никуда не отойдя. Пока же надо было получше подготовиться к походу, а заодно и решить судьбу «Вепря» и кое‑какие организационные вопросы.
Совещание длилось недолго. На двух моих кораблях в данный момент находились всего двести тринадцать человек. В случае необходимости мы могли бы все разместиться на бригантине. Только всем жалко было фрегат. Было решено попытаться еще раз подлатать нашего ветерана. Конечно, в том случае, если позволит погода. А нет, что ж… Все равно это был последний поход.
Со мною выступали Сорокин, Ширяев, Флейшман, Кротких, Калинин, Владимирцев, Гранье, Петрович и еще восемьдесят человек. Все исключительно добровольцы. Причем и Флейшман, и Жан‑Жак буквально навязали свое участие в прогулке.
Я был лишь рад этому. Во мне говорил эгоизм, однако приятно иметь рядом людей близких, с которыми не раз был вместе и в боях, и на отдыхе.
Остающимся с кораблями предстояло попробовать отремонтировать фрегат. Не получится – уничтожить. Плюс выступить по нашему первому слову к той точке побережья, куда вынесет нас судьба.
Старшим здесь был Валера. С ним были Ардылов и Кузьмин.
Уже один этот перечень демонстрирует, как мало осталось тех, кто одним злосчастным днем вступил на палубу круизного лайнера.
Правда, еще оставался Лудицкий. Но его мы давно не считали своим.
И женщины. Те, кого мы сумели сберечь среди обрушившихся опасностей и бед.
Мы брали с собой одну из раций. Плюс оружие, запасы пороха и продовольствия. На охоту рассчитывать не хотелось, есть ли здесь селения, мы не знали. Лучше уж нести на себе побольше, зато не зависеть от преходящих обстоятельств.
Ночь перед выходом я спокойно спал. Может, и полагалось сидеть и переживать, да разве что изменится?
Едва развиднелось, как мы простились с остающимися и пустились в путь.
У людей Ягуара был целый день форы. Однако им приходилось прорубаться сквозь девственные джунгли, мы же шли проложенным маршрутом. Оставалось не потерять след, а там рано или поздно мы догоним похитителей. И тогда вряд ли на земле найдется человек, готовый поменяться с ними местами.
Первый день пути прошел без особых происшествий. Иногда мы умудрялись терять след, но каждый раз находили его и вновь двигались дальше за убегавшим от нас Ягуаром.
В одном месте мы нашли тело моряка. Над ним уже успели поработать падальщики, и понять, от чего он умер, было невозможно.
Да и какая разница? Одним меньше – и ладно. Не надо будет брать на душу лишний грех, отправляя его к праотцам.
Ночью мы отдыхали. С часовыми, сами сбившись на всякий случай в тесную группу. Не только от людей. Я сомневался, что Ягуар станет устраивать нам засады. Судя по всему, противники были напуганы и пока видели свое спасение исключительно в бегстве. Вот когда мы прижмем их, станем наступать на пятки, тогда ситуация изменится. Порою самый безобидный зверь, загнанный в угол, может сопротивляться так отчаянно, словно в его шкуре поселился хищник.
А Ягуар изначально был подлинным хищником. Он лишь несколько переоценил свои силы да под воздействием судьбы потерял всякую уверенность.
Дело не в том, кто сильнее. Обо мне и моих людях ходила такая слава, что она одна лишала многих воли к победе. Слухи о моих делах, зачастую сильно преувеличенные, заставляли людей сомневаться в собственных силах. А в любой схватке дух играет не меньшую роль, чем умение. Именно в области духа заключается секрет многих побед Суворова. Он сумел внушить солдатам и уверовал сам, что вместе они непобедимы. И в итоге одолеть их действительно стало невозможным. Они просто не понимали, что это такое – поражение.
Наши враги частенько перестали понимать слово «победа». Следовательно, мы стали сильнее, даже когда были слабы.
…Второй день прошел почти так же, как первый. Монотонное движение сквозь джунгли, короткие привалы, гудящие ноги и натруженная спина. Общий вес поклажи был великоват, и каждый не раз чертыхался да мечтал, когда же мы, наконец, съедим то, что можно съесть, и расстреляем то, что можно расстрелять.
На третье утро к привычным голосам леса добавились крики людей. Кто‑то в отдалении явно обменивался информацией о нас, следил, подавал условные сигналы.
Для полноты картины не хватало только барабанного боя со всех сторон. Возможно, у местных аборигенов просто не было барабанов. Но и без них было достаточно тревожно.
Теперь мы старались идти со всеми мерами предосторожности. Насколько они возможны в дремучем лесу. Так, боковые дозоры порой оказывались не в состоянии пробраться сквозь заросли и в итоге то присоединялись к нам, то вообще задерживались и затем шли в хвосте главных сил.
Нападение получилось внезапным. Мы как раз вновь шли единой колонной. Противник пропустил головной дозор. В лесу вообще довольно легко замаскироваться, да и мест для засады столько, что имей лишь желание напасть.
– Ты знаешь, так мы скоро доберемся до Бразилии, – поведал мне Флейшман.
– Догадываюсь, – через силу улыбнулся я.
Точной карты местных земель у нас не было. Их наверняка не было вообще ни у кого. Но Ориноко осталось позади, и следующей большой рекой должна была стать Амазонка. Хотя наверняка тут есть другие менее известные и крупные реки, перекрывающие весь здешний край.
– А еще, раз уж мы рядом с Бразилией, здесь должно быть много диких обезьян, – напомнил я.
Краем глаза я заметил, как шевельнулись заросли, и в следующее мгновение в нас полетели стрелы.
Отдавать приказы не потребовалось. Флибустьеры были людьми, привычными ко всему. Кого‑то задело первыми выстрелами, остальные проворно укрылись за чем придется и открыли ответный огонь из мушкетов и штуцеров.
Вряд ли наша ответная стрельба нанесла противнику урон. Мы не видели стрелявших. Значит, наши пули летели наугад. Зато они заставили неведомых нападавших охладить свой пыл. Будь каким угодно спокойным, но когда рядом свистит свинец, поневоле начинаешь чувствовать себя иначе.
Огонь с нашей стороны стал быстро стихать. Перезарядить мушкет – дело долгое. Еще больше времени приходится затратить на штуцер. Тут уже не до скорострельности. Выпустил пулю и потом старательно совершай целый ряд процедур. Прочистить ствол, насыпать порох, потом вогнать туда пыж, следом вбить шарообразную пулю. Причем последняя идет настолько плотно, что ее надо не пропихивать, а именно забивать.
Следом на полку сыплется порох, и лишь тогда ружье наконец готово к стрельбе.
Перечислять – и то долго, а делать… Не меньше минуты на мушкет и в полтора раза больше на штуцер. Не зря во всех армиях в ходу холодное оружие.
Нападавшие тоже несколько умерили пыл. Открытые для стрел цели исчезли. Флибустьеры умело залегли за кочками, деревьями, кустами. Лишь двое остались на виду. Лишь потому, что оба были истыканы стрелами.
– Это индейцы! – Жан‑Жак оказался рядом со мной и теперь демонстрировал стрелу с наконечником из обсидиана.
Вот уж никогда не думал, что встречусь с аналогом Чингачгука или иного Гойко Митича!
Нынешние индейцы, что здесь, что в Северной Америке, еще не вышли из каменного века. В ближнем бою у них нет никаких шансов справиться с нами. Но стрела с наконечником из острого камня может убивать. Двое наших моряков уже успели убедиться в этом. Да кое‑кто ранен. Будь у нас стеганые толстые куртки, никакой проблемы не было бы. Но мы все выступили в поход, кто в чем был. А рубашка или камзол – не защита от обсидиана.
Главное преимущество врага – в знании местности. Для нас джунгли – нечто враждебное, непонятное. Для них это дом родной. Дома же и стены помогают. Или, в данном случае, деревья.
– Всем зарядить оружие! Не стрелять без команды!
Ничего другого в голову не приходит. Расстояние между нами невелико. Вполне реально под прикрытием огня сделать энергичный бросок и сойтись с индейцами вплотную. А там посмотрим, что больше стоит – легендарные томагавки или стальные клинки сабель и шпаг.
Что‑то весь мой путь в этом времени обильно полит кровью. Нашей собственной, британской, испанской, французской. Теперь вот – индейской. И очень часто мое собственное желание не играет в том никакой роли.
– Готовсь!
Часть моряков взяла заросли на прицел. Остальные обнажили холодное оружие и приготовились к решительному рывку.
Нас опередили. Стычка была столь внезапной, что все как‑то упустили ушедший вперед авангард. Десяток человек – не очень много. Только люди были решительны и никогда не колебались, вступать им в бой или побыть простыми зрителями.
На левом фланге противника дружно громыхнули мушкеты, а затем грянул боевой клич. Нечто, наподобие знаменитого русского «ура» в приложении к разномастной вольной компании.
– Пли!
Люди не нуждаются в моей команде. Пули навылет прошивают заросли, а мы уже несемся следом, стремясь сблизиться с противниками, пока они не опомнились от обрушившегося на них свинцового ливня.
Проламываюсь сквозь кусты и лихорадочно озираюсь в поисках врага. Вдали среди деревьев мелькают несколько силуэтов. Вокруг же никого. Лишь разгоряченные бегом и жаждой схватки флибустьеры с обнаженными саблями в руках.
Индейцы не выдержали комбинированного удара. Они пустились в бегство, не доводя дело до рукопашной схватки. Преследовать туземцев в лесу бесполезно.
В разных местах валяется полдюжины трупов. Почти все с огнестрельными ранами, и только один замешкавшийся зарублен Антуаном. Да Ширяев приволакивает откуда‑то раненого юношу.
– Уходим!
Задерживаться на месте нет никакого смысла. Мы подбираем своих убитых. Потом в более спокойном месте похороним их по христианским обычаям. Еще трое пиратов ранены. Все легко, поэтому наскоро перевязываем их и выступаем дальше.
Один из раненых – Владимирцев. Стрела вошла ему в левое плечо. Он вытащил ее сам и после вместе со всеми принял участие в нашей стремительной атаке.
– Ерунда, Командор. – На подобные раны обращать внимание как‑то не принято. Рука свободно ходит, а что болит, так это только задело.
Сказать мне нечего. Не выражать же сочувствие мужчине! Поэтому ободряюще киваю и отхожу.
Теперь мы двигаемся с удвоенной осторожностью. Прямо на ходу несколько наших полиглотов, из тех, кто в разное время сталкивался с индейцами, пытаются допросить единственного пленного. Но индейских языков много, и никак не удается найти точки понимания.
Впрочем, ответ на главный вопрос, о причинах нападения, мы узнаем сами.
Следы Ягуара выводят нас к индейскому поселку. Вокруг ни души, однако достаточно кинуть взгляд, дабы представить разыгравшуюся здесь трагедию.
Почти все хижины были разломаны или сожжены, повсюду валялся нехитрый скарб, местами же на земле темнели слишком хорошо знакомые мне в последнее время пятна.
Пятна крови…

33
Флейшман. Нежданный союз

– Вот и след Ягуара. Вот и след, – пробормотал Командор.
Больше в селении так отметиться было некому. Флибустьеры ни в грош не ставили чужую жизнь. Здесь же им выпал шанс выместить накопившуюся злобу на тех, кто не мог дать им сдачи.
Последнее было понятно даже такому бездарному следопыту, как я. Пираты явно прежде вошли в селение, и уже потом начался бой, а никак не наоборот. Не было тут никаких следов штурма. Ни малейших.
Собственно, боя как такового не было тоже. Была резня, сопровождавшаяся насилием над женщинами и грабежом. Я не мог этого доказать на примерах, не криминалист, однако кожей чувствовал, что прав.
Скажу иначе. Увиденное чем‑то напомнило мне наш остров после внезапного нападения пиратов Фрейна. Разве что трупов здесь не было. Их наверняка успели унести пришедшие позже соплеменники, дабы похоронить согласно обряду. Не знаю, какому, только ни один народ не оставляет тела умерших на потребу зверям и птицам.
Время же у тех, кто на нас напал, было. Трагедия явно произошла не пару часов назад, да и вообще не сегодня. Я бы предположил, что вчера. Хотя кто знает? В последнем уверенности я не чувствовал.
– Что будем делать, Сережа? – спрашиваю Командора.
Шрам на щеке нашего предводителя набух красным. Это не сулит ничего хорошего Ягуару и всем, кто побывал здесь с ним.
– Делать? – Командор недобро ухмыляется. – Враг моего врага – мой друг. Пусть даже временный.
Понимаю и принимаю мысль.
– Передай всем, чтобы ничего в поселке не брали. Привал. Остановимся чуть в сторонке. Ширяеву выставить часовых. Первыми не стрелять. Приготовить обед. И приведите сюда пленного.
На лицах оказавшихся поблизости моряков возникло легкое недоумение, почти сразу сменившееся пониманием.
Тактика разделяй и властвуй возникла задолго до нас. Тем, кто ходил в дальние рейды на испанца, уже приходилось налаживать отношения с попавшимися по пути племенами. Не по доброте душевной, исключительно из‑за практических соображений. Брать у детей природы все равно было нечего. Так зачем вступать в напрасные стычки?
Странно, Ягуар этого не понял. Или же его люди изголодались настолько, что готовы убить любого из‑за куска хлеба, или вконец озверели от тягот пути, да и вообще всех последних событий.
Никаких котлов мы с собой не брали, и обед представлял зажаренное на костре копченое мясо. Еще из тех запасов, которые мы сделали в захваченном городе.
Пока разводили костры, привели пленника.
Был он совсем молодым, вряд ли старше двадцати лет. Лицо справа покрыто коркой подсохшей крови. Левая нога перевязана. Собственно, именно из‑за этой раны он и попал в плен. Вовремя не успел убежать, а тут его взял в оборот Григорий.
Руки у пленника на всякий случай были связаны спереди. Но даже связанный, он умудрялся сохранять некоторую гордость и достоинство. Страха в его глазах не было.
– С языком разобрались? – спросил Кабанов.
Трое флибустьеров и Аркаша являлись не только охраной, но и переводчиками‑любителями.
Калинин потупился. Сам он, в отличие от своих компаньонов, ни одного туземного языка не знал.
Дюжий матрос, помнится, Грегори, покачал головой.
– Нет, Командор. Мы все перепробовали. То ли не понимает, то ли не хочет понять.
– Жаль. – Кабанов шагнул к пленнику, на ходу извлекая один из метательных ножей.
Грегори посмотрел понимающе. Мне показалось: матрос решил, что сейчас будут применены более доступные методы лингвистики.
Командор одним движением перерезал веревки. Индеец сразу принялся потирать руки, восстанавливая нарушенное кровообращение. Ни удивления, ни радости по случаю избавления от пут он не высказал. Ни словом, ни жестом, ни даже мимикой.
Точно так же он не стал ни нападать, ни убегать. Лишь стоял, тер руки и ждал дальнейшего.
– Пойдем. – Командор дружески коснулся плеча индейца и подтолкнул его к ближайшему костру. – Мясо скоро будет готово.
Я понял мысль Кабана. У многих примитивных народов человек, с которым ты разделил трапезу, уже не мог считаться врагом.
Юноша прихрамывал, однако не очень сильно. То ли демонстрировал презрение к боли, то ли ранение было легким.
От протянутого ему куска жареного мяса индеец отвернулся. Тогда мы стали дружно уговаривать его, засовывать в руки ветку, послужившую импровизированным шампуром и одновременно вилкой.
Кончилось это тем, что индеец сдался и принялся за еду.
Надо сказать, что не только мы, уроженцы более гуманного века, но и суровые пираты смотрели на юношу доброжелательно. Злости к индейцам не было. Даже двое наших убитых не вызывали чувство отмщения. Наверно, все так привыкли к смерти, что она уже не казалась достаточным поводом для ответных мер.
– Ну, вот и ладненько, – удовлетворенно кивнул Командор. – А теперь ты свободен.
Рука Кабана описала полукруг. Мол, ступай куда хочешь.
На лице юноши впервые промелькнуло удивление.
Не знаю, как местные туземцы поступали с пленными. Каннибализма здесь вроде бы нет. Приносили в жертву богам? Или просто убивали для профилактики? Или превращали в рабов?
Хотя, попадись в наши руки Ягуар или Коршун, они бы легко не отделались.
Не сразу, однако юноша поверил. Он встал, попробовал сделать шаг, но тут Командор окликнул:
– Подожди!
Сергей извлек нож, зачем‑то потрогал пальцем лезвие и протянул уходящему рукояткой вперед.
– Вот, возьми. Пусть будет на память.
С точки зрения дикаря подарок был королевским. Надо всю жизнь иметь дело лишь с камнем, чтобы понять ценность хорошего кинжала. И что по сравнению с крепкой сталью какое‑то золото? Даже плохое оружие намного лучше хороших украшений.
Плохого оружия у Командора не было.

Ближе к вечеру мы сидели у костра неподалеку от лагеря и вели неспешную беседу.
Большая часть дня прошла в ожидании, зато потом оно было вознаграждено сторицей. Из джунглей бесшумно вышли четверо мужчин, и Командор первым отправился им навстречу.
Теперь на нейтральной полосе нас было восемь. С той стороны – немолодой, однако очень крепкий мужчина, судя по отношению к нему остальных – вождь, другой мужчина, несколько помоложе, исполнявший обязанности переводчика, и двое не то воинов, не то младших вождей.
Одеты наши гости были в одни набедренные повязки, с непокрытыми головами, да с другими повязками на лбах, дабы длинные черные волосы не лезли в глаза. У каждого из четверых было копье, а теперь еще, после подарков Командора, вдобавок по ножу. На этот раз не из перевязей, а из мешка. Сергей любил таскать на себе запас оружия.
В противовес индейцам, мы были в камзолах, ботфортах, треуголках да в придачу при шпагах и пистолетах. Короче, в повседневном наряде цивилизованных людей.
Мы – это Командор, я, Гранье и Калинин. Сергей решил, что количество человек с той и другой стороны должно быть одинаково. Свиту он составил с расчетом. Жан‑Жаку доводилось иметь дело с индейцами, Аркаша служил переводчиком, и только я был ни сбоку припека. Вероятно, как свой человек.
Сорокин, Ширяев и Владимирцев обеспечивали охрану лагеря. Певческие таланты Жени здесь были не к месту. Вот меня и угораздило оказаться в роли дипломата.
С той стороны говорил вождь. Говорил он на своем языке. Толмач‑индеец переводил сказанное на ломаный испанский. И уже потом Аркадий повторял то же самое на русском.
Порой Калинин терялся, извинялся, что испанский индейца неточный, и тогда Гранье в меру сил помогал ему с переводом. Только на французский язык.
Еще хорошо, что мы не переступили границу Бразилии, а то к языкам добавился бы португальский, а это уже слишком.
От этой мешанины разговор поневоле замедлялся еще больше. Только лучше беседовать так, чем при помощи ружей и стрел. У нас есть свой враг, ни к чему, чтобы на это место претендовал кто‑то еще.
– Большинство молодых мужчин были на охоте далеко от селения, – рассказывал вождь. – Когда они вернулись, тут были только трупы. От случайно выживших охотникам удалось узнать, что произошло в их отсутствие. Пришельцы надругались над женщинами, убили детей и мужчин. Женщин они убили тоже. Потом уцелевших мужчин и женщин они забрали с собой и скрылись в лесу.
– Как проводников и заложников, – понимающе кивнул Командор. – Вы узнали, куда они ушли?
Вождь вздохнул:
– Нет. Охотники немедленно послали за помощью во все окрестные селения, а тут появились вы. Мы подоспели как раз тогда, когда вам готовили засаду.
Все это было произнесено без малейшего стеснения. Мол, сами должны понимать, что вас приняли за сообщников тех, кто прошел здесь раньше. И другого разговора с вами в тот момент быть просто не могло.
Ни мы, ни индейцы не упрекали друг друга в гибели людей. Был бой, а без потерь боев не бывает.
– Это наши враги, – не в первый раз заявил Командор. – Мы преследуем их давно. Как найдем – уничтожим.
Вождь задумался. Может, для него все белые были на одно лицо. Трудно доверять тому, о ком ты почти ничего не знаешь.
Насколько я понял, испанцы изредка объявлялись в здешних местах. Вели же себя ничуть не лучше Ягуара с его лихой компанией. Разве что, помимо убийств, с трогательной заботой о душах пытались обратить индейцев в католическую веру.
Спасали джунгли. Незнакомому с ними трудно найти в чаще редкие селения. Тут хватает болот, в которых запросто может сгинуть воинский отряд.
– Мы выступим вместе с вами, – наконец решил вождь. – Пришельцы будут уничтожены.
– Обязательно будут, – кивнул Командор. – Но с этим мы справимся сами. Я обещал убить их всех и сдержу слово. От вас нам нужны только разведчики и проводники.
Я подумал: уж не обидится ли вождь? Он был воином, а тут ему предлагают вспомогательную роль.
Должно быть, Сергей подумал о том же, потому что дополнил сказанное:
– Пришельцы вооружены гораздо лучше вас. Зачем терять зря воинов? Мы будем биться с ними на равных. Если же вы поможете отыскать врага, то все оружие убитых будет вашим.
При последних словах Гранье вскинулся. Индеец с мушкетом опасен прежде всего для белых.
Но забирать себе подобные трофеи не было никакого смысла. Да и края эти принадлежали не Франции, а ее врагам. Вот пусть враги и почувствуют, почем фунт лиха. На войне все средства хороши. Вдобавок порох быстро кончится, и мушкеты превратятся в никчемные железки.
Подумав так, наш бравый канонир быстро успокоился. По крайней мере, возражать вслух он не стал.
Зато опять надолго замолчал вождь. Приверженность к традициям боролась в нем с желанием получить чудесное оружие. Лук хорош для охоты на животных, на людей лучше выходить с чем‑то более основательным.
Победила алчность. Она частенько побеждает любые другие соображения. Только одни хотят денег, другие – чего‑нибудь иного. Деньги в лесу не нужны.
В итоге мы договорились. Индейцы обещали дать нам в помощь своих лучших следопытов, мы – перебить банду Ягуара и подарить союзникам трофеи.
Разумеется, кроме золота и драгоценностей. Если таковые сейчас есть у пиратов.
Пока мы договаривались, вплотную подступила ночь. В дремучих джунглях в темноте искать что‑либо бесполезно и пришлось отложить все назавтра.
Союз союзом, однако ночевали мы со всеми предосторожностями. Спали тесно, окруженные зоркими часовыми. По неписаным флибустьерским законам (писаных законов у джентльменов удачи не было) заснувший на посту или на вахте подлежал смертной казни. Жестоко, да только ценой подобного сна может быть жизнь всех остальных.

В походе не принято разлеживаться. К восходу солнца мы были готовы к выступлению. Единственное, что этому мешало, – отсутствие сведений, куда же нам, собственно говоря, выступать.
Нет, индейцы не подвели. Однако им требовалось время на поиски. Вокруг селения хватало следов, и надо было выяснить, который из них является единственно нужным.
В путь мы тронулись уже после полудня. Как нам объяснил тот самый толмач от имени проводников, путь Ягуара удалось проследить до какого‑то большого болота. Дальше намечались новые трудности. Там тоже хватало тропок, и по какой из них прошли пираты, установить было нелегко.
Будто погоня может быть легкой, независимо от того, происходит она на море или в девственном лесу.
Если бы Ягуар пытался выбраться самостоятельно, он обязательно обошел бы болото стороной. Даже от безысходного отчаяния никто не полезет в незнакомую трясину. Но с проводниками – почему бы и нет? Гарантией служат заложники почти сплошь из женщин и детей.
Теперь в болото вступили мы. Сразу признаюсь – ощущения далеки до приятных. Под ногами чавкает грязь, то и дело сменяется водой, да еще почва начинает ходить под ногами. Постоянно кажется, будто следующий шаг станет последним и ты провалишься в вязкую жижу, откуда не будет возврата.
На деле страхов было гораздо больше, чем реальных опасностей. Индейцы вели нас сносной, по болотным меркам, дорогой. Я видел, как шагнул в сторону и рухнул в воду Владимирцев. Однако его даже не потребовалось вытаскивать. Он прекрасно встал сам, и было видно, что вода не доходит ему до пояса.
Точно так же упали еще трое или четверо моряков. Но абсолютное большинство, в числе которого был и я, даже не испачкались толком. У меня, например, ноги оставались сухими. Правда, ботфорты я предусмотрительно натянул как мог высоко.
Путь привел на остров. Довольно большой и сухой, соблазнительный этой сухостью настолько, что мы устроили привал.
Для привала была еще одна, гораздо более важная причина. Отсюда отходило целых три невидимых пришельцам тропы, и следовало установить точно, по которой из них ушел Ягуар.
Опять вперед выдвинулись индейцы. Как духи растворились в чередовании деревьев и воды, а мы пока занялись приготовлением ужина. Раз уж появилась возможность, то почему бы не подкрепиться. Еще неизвестно, когда придется в следующий раз и придется ли вообще.
Снова вечерело, и невольно подумалось о том, что привал перерастет в вынужденную ночевку.
Интересно, Ягуар движется тоже медленно или бежит по трясине, аки по гравиевой дорожке? Месть и желание спасти дорогих людей – превосходный стимул, да только что сравнится с желанием не спасать, а спасаться?
По дороге к Командору я обратил внимание на Владимирцева. Крепкий парень, знаток восточных единоборств, он имел до крайности бледный вид. Неужели сказалась рана? Сам я в таких вещах не разбирался.
– Знобит что‑то, – признался боцман «Лани». – Словно простыл.
На походе спиртные напитки были запрещены, однако тут был совсем другой случай. Подошедший Петрович достал ром, два бочонка которого моряки несли для подобных целей.
Владимирцев выпил полный стакан и улегся вздремнуть. Объявят выступление или нет, но при подозрении на болезнь отдых – первое дело.
Порой – еще и последнее.

34
Коршун. Дневка в джунглях

Как ни странно, но Коршуну удалось хотя бы на время замести следы. Была ли причиной удачливость, страх проводников за жизнь заложников или просто стечение обстоятельств, однако предводитель флибустьеров оторвался от погони. Для этого ему пришлось углубиться в такую чащу, что, исчезни индейцы, самому вовек не выбраться.
Люди были измучены до крайности. Всю дорогу, с самого выхода из селения, на привал останавливались исключительно по ночам, когда передвигаться становилось невозможным.
Остальное время непрерывно шли. Подгоняли заложников и пленниц, сами едва переставляли ноги, ели на ходу, зато с каждым шагом хотя бы ненамного удалялись от преследующего Командора.
В том, что Санглиер идет позади, не сомневался практически никто. Разве что кто‑нибудь из оптимистов пытался уверить себя и других, будто след их окончательно потерян и теперь остается выйти к морю для последнего броска.
На последних переходах Том попал в охрану пленниц. Коршун перестал разделять моряков на своих и чужих. В своем авторитете он был непоколебимо уверен. Кому, как не ему, удалось сделать невозможное и избежать гибели, а с тем спасти уцелевших людей?
К тому же в джунглях не бегут. Существуют более легкие способы самоубийства. Повеситься на лиане, например. Или утопиться в ближайшем болоте.
Наташа окончательно сдала. Теперь ее несли на самодельных носилках индейцы. Те самые индейцы, которые служили в качестве заложников. Или, говоря точнее, гарантов хорошего поведения проводников.
Сами проводники были набраны из тех уцелевших, которые хоть немного знали испанский язык. Их было двое. Один почти мальчик, пойманный испанцами, проведший у них больше года и в конце концов сумевший сбежать, и старик, когда‑то живший в других краях, побывавший в рабстве и тоже освободившийся во время отчаянного бунта.
Прочие бунтовщики погибли, а старик, вернее, тогда еще мужчина средних лет долго блуждал в джунглях, пока не обрел в селении вторую родину. Он даже обзавелся семьей, только жена умерла с год назад от болезни, а двое детей шли сейчас в толпе заложников.
Жаннет постоянно следила за госпожой. Перед переходом она долго говорила что‑то Юле, мешая русские и французские слова. Юле не хотелось верить сказанному, очень уж не ко времени, да только против очевидного не попрешь.
– Передай своему капитану, что Наташе скоро рожать, – заявила она Тому. – Надо устроить большой привал.
Том посмотрел на нее, как на законченную идиотку. Тут того и гляди, догонит Командор, а пленницы лезут с бабьими глупостями!
Хотя им‑то Санглиер ничего не сделает!
– Учти, если что‑нибудь случится, то Командор вас на том свете достанет! – видя его реакцию, решительно добавила Юля.
Это подействовало. В глазах беглецов Санглиер был всемогущ. Том, как и многие, давно уже жалел, что ввязался в авантюру. Только отступать все равно было поздно. Да и деньги должны получиться немалые. Если, конечно, удастся выйти из передряги живыми и запрятать пленниц в укромном местечке.
– Постерегите, – бросил Том напарникам и ускорил шаг.
Коршун обычно держался впереди.
Догонять было трудно. Ноги не хотели передвигаться, сапоги казались неподъемными, а небольшой мешок с пожитками, мушкет и полусабля были самым тяжелым из того, что Тому доводилось таскать в жизни.
– Разрешите обратиться, сэр?
– Что у тебя? – Коршун смотрел со злостью. Он тоже вымотался за последнее время и теперь был готов выместить нервы на ком попало.
Что частенько и делал.
Том рассказал. Если рассказ получился чуть длиннее, то исключительно из‑за поминания дьявола в разных сочетаниях со святыми.
Теперь пришел черед ругаться капитану. Разве что делал он это с гораздо большим искусством, чем обычный матрос.
Если бы не перспектива богатого выкупа, Коршун давно бы избавился от пленниц. Плюс к этому следовало добавить тот же страх перед Командором, который испытывали большинство моряков.
Но и останавливаться тоже было нельзя. В отличие от своих людей, Коршун знал: до ближайшей реки осталось немного. Там можно будет сделать примитивный корабль, на худой конец – большой плот. Спуститься по течению до сравнительно близкого устья, возле которого есть нормальное – в смысле не индейское – поселение.
Раз на берегу моря – следовательно, там должны быть хоть какие‑то суда. Да хоть одно судно! Каким бы ни было оно по размерам, все равно есть шанс ускользнуть подальше отсюда. А уж укромных местечек на островах хватает. Оттуда можно будет смело диктовать условия и лорду, и Командору. Пусть раскошеливаются, коли им жизнь пленниц дорога!
Учитывая перенесенное, предположительная сумма выкупа в воображении Коршуна выросла до несоразмерных величин.
– Передай: пусть потерпит до вечера. Вечером остановимся дня на два, а то и на три, – Коршун добавил пару облегчающих душу оборотов. – Там пусть делает, что хочет.
В принципе, ребенок делает пленниц дороже. Наследник как‑никак, не абы кто!
О том, что может быть наследница, Коршун не думал. Как представитель исключительно мужской профессии, считал: ребенок – исключительно мальчик. Девчонка – это так, существо и только.
– Мудак, – прокомментировала распоряжение Коршуна Юля.
Перехватила недоумевающий взгляд Мэри и добавила:
– К тебе это тоже относится, подруга. Власть надо в кулаке держать, а тебе ума не хватило.
Сказано было по‑русски, словно леди могла хоть что‑то понять.
– Том, ваш капитан совсем рехнулся? – с привычным высокомерием осведомилась Мэри у моряка. – Она же может родить в любую минуту!
Тон подействовал. В нем чувствовалось право того, кто от рождения обязан повелевать простыми смертными.
– Я передал, что велено, – невольно виновато произнес Том.
– Все вы такие – велено и все. Лишь бы самим ни за что не отвечать, – буркнула уже по‑английски Юля.
Она понимала – решения здесь принимают не матросы.
Хотя как знать? Свергли же они дочь лорда! Почему бы точно так же не поступить с нынешним капитаном?
Но людям было пока не до того, кто командует ими. Все силы уходили на бесконечное движение. И не было решительно никакой разницы, кто подгоняет в данный момент. Коршун, Ягуар, Пуснель. Да хоть сам дьявол, лишь бы только сумел вывести из‑под удара!
К вечеру перед бредущими людьми внезапно открылась река. Именно внезапно. Лес был настолько густым, что передние едва не упали в воду с невесть откуда взявшегося берега.
Только что приходилось прорубаться сквозь заросли, а тут…
Вид водной глади, сравнительно широкой в этом месте, обрадовал моряков. Насколько их вообще могло сейчас что‑либо обрадовать. Но все равно это была их стихия. Теперь изготовить примитивный корабль или плот – и можно больше не утруждать ноги. Река сама донесет их до моря. Если бы там еще ждало какое‑нибудь судно!
На привал остановились без приказа. Не остановились – повалились там, где стояли. И лишь потом нашли в себе силы провести небольшую разведку и поиск более удобного места для ночлега. Такого, где хотя бы деревьев не было и можно было расположиться тесной группой.
Джунгли навевали безотчетную тревогу. Не ровен час, выскочит хищник. Вместе – не страшно, а в одиночку попробуй отбейся!
– У устья лежит поселение, – оповестил всех капитан. – Там сумеем разжиться кораблем.
До устья надо было еще добраться. Но об этом завтра, завтра. А пока – только спать.
У большинства сил не хватило даже на обед… ужин… короче, на прием пищи. Так и уснули, голодные. Лишь наиболее стойкие еще сумели что‑то пожевать всухомятку. А уж с кострами возиться почти никто не стал.
Костров разгорелось только два. Один офицерский, ибо господам с юта необходимо некое подобие комфорта, и у пленниц, за которыми нужен глаз да глаз.
Сумерки на юге коротки. Вечер – это просто время перед наступлением тьмы. Но тьма еще не подступила вплотную, и Коршун мужественно сделал обход.
Он все‑таки долго был капитаном и знал: хозяйский глаз многое видит лучше. Проворонишь, а потом сам расхлебывай получившуюся в итоге кашу.
Около второго костра его остановил голос Мэри:
– Хотела бы напомнить вам, капитан, что вы не имеете права так обращаться с женщинами. Натали скоро рожать.
– А как я еще должен обращаться? – Опыт общения Коршуна с прекрасным полом ограничивался портовыми шлюхами, поэтому вопрос его прозвучал искренне.
– Такой переход в ее положении опасен. И вообще, что вы думаете делать дальше?
– Дальше мы будем выбираться отсюда. – Все‑таки Мэри была знатной леди, и совсем проигнорировать ее Коршун не мог. Хотя бы из‑за ее отца. – Кстати, переход был сугубо вынужденным. В противном случае мы давно попали бы в лапы Санглиера.
– Добавьте – вынужденным после того, как вы умудрились разбить корабль.
Упрек больно резанул капитана. Он действительно сплоховал хотя бы тем, что в своей жажде удрать слишком близко приблизился к берегу. Как раз перед штормом. А ветер как назло дул в сторону суши, и сманеврировать должным образом не удалось.
Воспоминания о собственных ошибках неприятны всем. Коршун не был исключением из этого правила. В данном случае под сомнение ставилась его репутация капитана. Если матросы додумаются до того же, что и дочь британского губернатора, вполне может случиться обратный переворот. Многие наверняка помнят – прежний капитан был ставленником могучего государства со всеми полагающимися бумагами. Нынешний же – изгой, которого минимум в двух странах ждет виселица.
Если станут наказывать капитана, то кто же помилует команду?
– Не забывайте, что маневр был вынужденным. Другого выхода у нас не было, – отчеканил Коршун.
Главное, чтобы охрана слушала его, а не эту высокородную девку. Навязали же бабу на голову!
О том, что выбор был сделан им самим, Коршун предпочитал не вспоминать. Тем более учитывая пеньковую альтернативу.
– Пошли бы на север, уже подошли бы к Барбадосу, – холодно возразила Мэри.
– Или кормили бы рыб. Санглиер обещал никого не оставить в живых, – напомнил капитан.
– То‑то теперь вам приходится вернуться к моему плану.
– Почему же к вашему? – Коршун старательно изобразил удивление. – Никакого Барбадоса не будет. Здесь достаточно островов, на которых мы сможем укрыться до получения выкупа. В том числе – за вас.
Надо же напомнить, кто здесь хозяин положения, а кто всего лишь пленник.
– Вы плохо кончите, капитан, – объявила Мэри. – Даже могу сказать как.
В ее словах звучала такая уверенность, что Коршун ощутил стягивающуюся вокруг шеи петлю.
Однако он не мог уйти, оставив за беспомощным противником последнее слово. Победитель в споре определяется последней репликой, так же как в поединке – последним ударом.
– Напрасно. Ох, напрасно. Я ведь запросто с самим губернатором породниться бы мог, – Коршун цинично захохотал над понятной лишь избранным шуткой.
Слов у Мэри не нашлось. В ее обществе подобные выпады были невозможны, и потому прозвучавшее пронзило леди до глубины души. Сказать о ней такое? Да за одну мысль наглеца надлежит казнить самым долгим и мучительным способом!
Коршун не стал дожидаться ответа. Он гордо пошел прочь, словно не был уставшим, как шумно храпевшие вокруг люди.
Хорошо, что на мир стала опускаться темнота. В противном случае моряки из охраны могли бы увидеть, как дергались губы их бывшего капитана.
Одна Юля поняла состояние переодетой девушки. До этого бывшая стюардесса не вмешивалась в спор. Не видела особой разницы между двумя морскими разбойниками. Только после оскорбления она из женской солидарности приняла сторону обиженной стороны.
– Сам он в родне с бродячим псом состоит. Через свою мать! – Юля едва удержалась, чтобы не сделать движения в сторону леди.
По грубости с точки зрения высшего общества фраза мало чем уступала намеку Коршуна. В другое время Мэри вспыхнула бы от непристойности, однако после общения с пиратами, а особенно шокирующего зрелища в поселке, многое стало восприниматься по‑другому. Более просто, что ли.
Конечно, если не относилось к самой Мэри.
Леди вдруг почувствовала себя маленькой девочкой. Захотелось прижаться к кому‑то доброму и понимающему, поплакаться и обязательно получить утешение в ответ. Каждый человек порой нуждается в ласке. Что бы он о себе ни воображал.
Только сидевшие в стороне охранники вряд ли поняли бы подобный жест. Они были простыми людьми, и с их точки зрения объятия между мужчиной и женщиной всегда преследовали сугубо практическую цель.
Ягуар же в их глазах был мужчиной. К тому же их бывшим капитаном. Довольно удачливым, пока не связался с бабами Командора. Но всем известно – где появляются бабы, там заканчивается любая удача.
– Спасибо, – произнесла Мэри, садясь рядом со стюардессой.
Это была первая благодарность, произнесенная похитительницей своей пленнице.
– Не за что. – Юля на время позабыла про былые отношения. Перед ней сидела несчастная девушка, едва сдерживающая слезы. Стоит ли вспоминать вчерашнее?
Ночь, небольшая поляна, уютный костер, близость реки… Если бы не раздающийся с разных концов храп, все это могло сойти за пикник. Да еще грязь. Все‑таки человек хоть изредка должен мыться. В противном случае ощущения далеки от приятных.
Обеим женщинам вдруг захотелось откровенно поговорить, как это часто делают женщины – говорят обо всем и одновременно ни о чем, перескакивая с предмета на предмет, с обсуждения на осуждение. Но было трудно найти сразу подходящие слова. Все‑таки еще жила память о недавнем и порожденная ею некоторая неловкость.
– Где мы хоть находимся? – Юля не настолько знала географию и спросила лишь для зачина разговора.
– В джунглях. Где‑то южнее Ориноко, но севернее Амазонки, – точнее ответить леди не могла.
– Далеко, – протянула Юля и уточнила: – Далеко Сереже придется идти.
До Мэри не сразу дошло, что Сережей зовут Санглиера. Она как‑то привыкла к Командору, а чтобы так, интимно…
Ей вдруг до постыдного захотелось узнать, как же пленницы уживались с Командором втроем. Тут даже с законным мужем стыдно, а так…
Щеки Мэри покраснели. Хорошо, темнота скрывала все. Вопрос просился наружу и тут же застревал в горле.
Решилась бы воспитанная леди на подобную нескромность или нет, так и осталось неизвестным. У Наташи начались схватки. И трем женщинам стало не до этого.
Зато пираты продолжали храпеть как ни в чем не бывало.
Подумаешь: кто‑то кричит и стонет! Доводилось спать в гораздо худших условиях.
Рожают – не убивают. Угрозы посторонним это не несет.

35
Командор. Нелепость

Джунглям не было конца. Просветов в них тоже не было.
Я ведь привык к окультуренным лесам Европы. Если попадешь в чащу, то все равно без особых проблем сможешь выйти к какой‑нибудь дороге, к поселку, к полю. Одним словом, к следам человека. Я уже не говорю, что чащоба быстро сменяется полянами или хотя бы нормальным лесом без буреломов и непроходимых зарослей и прочих малопригодных для передвижения мест.
Здесь все было иначе. Людское жилье являлось такой же редкостью, как засеянная цветами клумба посреди русского леса. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и наши союзники, они же проводники, просто старательно обводили нас подальше от населенных мест. Так сказать, доверяй, но в искушение не вводи.
Жилье – ладно. Может, действительно это было бы искушением для многих. Нервы у моряков пошаливали, да и их привычка брать понравившееся без спроса вряд ли пришлась по нраву местным жителям. А там и до конфликта недалеко.
Хуже, что весь лес представлял собой сплошные заросли. Изредка попадалась небольшая полянка. Причем настолько изредка, что не занятые деревьями места казались нам едва ли не чудом. Вокруг непроходимые дебри, и вдруг открывается свободное пространство. Пусть крохотное, не вмещающее весь отряд, однако все равно радость.
Пара попавшихся нам крупных, не заросших чрез меры участков оказывались на поверку болотами.
Практически все время мы шли гуськом. Причем от головы отряда не было видно не то что хвоста, о подобном не могло быть речи, а хотя бы середины. Порою же – третьего или четвертого от тебя человека.
Шли медленно. Старались не отстать и не потеряться. Этакое сплошное отрицание в глаголах.
Лишь иногда, когда открывалась проложенная Ягуаром узкая просека, наше движение убыстрялось. Но просека исчезала, и мучения начинались снова.
На третий день после выхода с болота Владимирцеву стало плохо. Вообще‑то, еще на острове он чувствовал себя неважно. Только тогда ни мы, ни он сам не придали этому значения.
Задуматься, сколько раз всем доводилось стоять вахту простуженными, больными – и ничего. Только когда болезнь лишала человека сил, он освобождался от работ. Но от чего мы могли освободить товарища во время пешего перехода?
Петрович кое‑что заподозрил пораньше. Но назначить эффективный курс лечения наш эскулап не мог, и некоторое время ничего никому не говорил. Он просто надеялся на чудо, раз надеяться больше было не на что.
Владимирцев слабел на глазах. Невольно подумалось о смазанной ядом стреле, однако Жан‑Жак заявил, будто никакими ядами здешние индейцы не пользуются.
Я спросил о том же наших проводников. Ответ отрицательный. Стрела была самой обычной. Более того, проникла она неглубоко.
А вот рана выглядела плохо. Кожа вокруг покраснела, потом начала отливать другими цветами.
После обеденного привала Владимирцев попытался подняться, однако тут же потерял сознание. Мы суетились вокруг, пытались что‑то сделать, увы, напрасно.
Я это понял уже потом, задним числом, которым мы все так крепки. Элементарное невезение, принявшее вид палочки столбняка. Попала в рану – и все.
Теперь Петрович вовсю суетился рядом, но чем он мог помочь? Глупая случайность, или слово о вреде нестерильных наконечников.
Один раз Владимирцев выкарабкался из забытья.
– Командор… – голос был слаб, словно никогда не перекрывал рев штормового ветра.
– Я здесь.
Мы все были здесь. Все современники умирающего боцмана. Сидели рядом, как будто могли чем‑то помочь.
– Как глупо, Командор…
Владимирцев, кажется, понял, что умирает. А может, говорил о болезни, некстати свалившей его, и еще надеялся выкарабкаться? Только попозже, и времени на выздоровление должно было уйти много.
Так неприятно болеть, если привык постоянно чувствовать себя здоровым человеком!
– Ерунда. Всякое бывает. Несколько дней полежишь, и все будет нормально. – Что еще скажешь в подобном случае?
– Надо идти дальше, – пробормотал боцман.
– Всем необходим привал. Хотя бы на пару дней. Потом наверстаем. – Я просто боялся нести больного по здешним чащобам. И еще продолжал надеяться на лучшее. Хотел надеяться. Сколько можно терять?
– А Женя здесь? Где Женя?
Кротких заступил на мое место, наклонился, дабы его было видно сквозь боль.
– Спой про книги, – попросил Владимирцев.
Кто‑то, я не заметил – кто, передал Жене гитару.
Почему Владимирцев попросил именно эту песню? Не «Бригантину», не «Корсара», не «Веселого Роджера»? Да какая разница?

Если, путь прорубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал, что почем, –
Значит, нужные книги ты в детстве читал!..

Мне показалось, с последним аккордом боцман вновь потерял сознание. А может, только показалось, и это произошло чуть позже или раньше.
Вечером наступила агония. Владимирцева выгибало дугой, изо рта шла пена… Лучше не вспоминать. А до этого был таким крепким парнем!
Был…
Наступившее утро было безрадостно. Я вообще не люблю утро. Вечер будоражит мысли, дает надежду на лучшее, а на исходе ночи наступает жестокое отрезвление.
Кто следующий из нас?
И почему за свободу моих женщин должны погибать другие люди? Сколько моих орлов полегло в морской схватке с испанцами? Да и при обороне города?
Смерть застала их в бою. Или чуть позже от раны, несовместимой с жизнью. А тут из‑за такого пустяка! Царапины…
Не знаю, сколько мы просидели над телом товарища. Время куда‑то исчезло, как исчез окружающий мир.
Нет, я многих потерял в жизни. Но сколько можно?!
Наверное, в этот момент я был готов повернуть назад. В нынешнем состоянии я был не способен думать ни о чем, кроме одного – ребят становится все меньше. Мои женщины отошли куда‑то в тень, превратились в небылицу, а явью оставалось лишь лежавшее перед нами мертвое тело.
Наверное, мог бы. Если бы два традиционных направления хоть чем‑то отличались одно от другого. Находясь в центре джунглей, нет смысла думать об опушке.
Последняя мысль несколько отрезвила. Смерть могла с одинаковым успехом ждать в любой стороне. Гораздо важнее смерти был неоплаченный долг.
Ох, задолжал мне Ягуар, задолжал! Даже не знаю, хватит ли его жизни, чтобы расплатиться. Скорее всего – нет. За мучения девочек, за погибших соратников, за одинокую могилу с православным крестом, навеки затерянную в дебрях непроходимых джунглей…
Нестройный залп спугнул живность. Мы постояли еще немного, а затем тронулись в дальнейший путь.
Джунгли старались не пропустить нас и тут же смыкались позади, отрезая обратную дорогу. Связи не было. Видно, мы слишком далеко отдалились от кораблей.
Не страшно. Все равно никто нам не поможет. Перекинуть сюда подмогу нельзя даже с помощью вертолетов. Ведь и этим неприхотливым машинам требуется хоть какое‑то место для посадки. Да и нет у нас никаких вертолетов.
Стократно хуже, чем отсутствие техники, было другое. В здешнем климате этот дьявольский лес слишком быстро заживлял нанесенные раны. Настолько хорошо, что даже местные следопыты потеряли след.
Двигаться в джунглях наугад…
Ягуар наверняка стремился выйти к реке. До ближайшей водной артерии оставалось немного. Во всяком случае, другого выхода у нашего противника не было. Спуститься по течению до устья, где, по словам индейцев, есть небольшой поселок, завладеть любым кораблем и попытаться исчезнуть в морских просторах раньше, чем подойдет «Лань».
Третья и последняя попытка. Или‑или.
Как я не предусмотрел такой очевидный вариант?
Все, сказал я себе на этом месте. Хватит заниматься самоистязанием. Ягуар не рассчитывал многоходовую комбинацию. Напротив, громоздил ошибку на ошибке. Был бы умен, попытался бы уйти на север, пока я прочесывал море вдоль берега. Один корабль вполне может затеряться в мешанине островов. Наш же противник в панике убегал без оглядки. В итоге потерял бригантину еще более бездарно, чем перед этим фрегат. Вот и бросился в джунгли, лишь бы избежать встречи со мной.
Я тоже хорош. Решил, будто сумею догнать похитителей за несколько дней. Если шанс и был, мы не сумели им своевременно воспользоваться.
На одной из ближайших полян часа через два после возобновления движения я устроил небольшой привал. Пока люди давали отдых ногам, сам я собрал проводников. Это их лес. Пусть решают, как нам лучше выследить Ягуара.
– Аркаша, переведи. Тому, кто нападет на след британцев, мы подарим новый топор. Нет, каждому по топору, если к вечеру сумеют повести нас за Ягуаром.
Топор был для лесных племен величайшей ценностью. Каменный век – и вдруг заполучить стальное лезвие на рукоятке! Это же все равно как для нас пулемет.
Индейцы выслушали перевод Калинина на испанский. Старший из проводников, суровый мужчина несколько старше меня, гордо ответил на том же языке:
– Он говорит: топоров не надо. В погибшем селении жила его родная сестра с мужем и детьми. Он поклялся духам предков отомстить бледнолицым за гибель родственников.
Остальные индейцы встретили речь начальника крайне неодобрительно. Правда, возражали они на своем языке, которого никто из нас не понимал.
И не надо. Без пояснений ясно – люди недовольны решением главаря. Гордость хороша, только зачем отказываться от награды?
– Одно другому не мешает, – в том же духе высказываюсь я. – От подарка отказываться нельзя. Мы тоже мстим Ягуару.
Верх взял реализм. Да и о чем спорить, когда получаешь плату за то, что был готов делать бесплатно?
Случайность или нет, однако следы отыскались относительно скоро. Относительно в том смысле, что могли бы попасться пораньше. Но ведь позже тоже могли!
Разовые тропки в джунглях действительно зарастают быстро. Легендарные звериные тропы – это дорожки, вытаптываемые из года в год. Лес умеет скрывать многое. Человек относится к делу гораздо легкомысленнее.
На одной поляне разведчики обнаружили свежие следы костров. Дальше попался клок вырванной ветками одежды. Затем – кое‑какие выброшенные мелочи. Порою каждый грамм нам кажется тяжелей килограммов. Смотря сколько идти.
Нам тоже доставалось порядочно, но с обретением цели идти стало веселее…

36
Лудицкий. От судьбы не уйдешь

– Вы обещали отпустить всех, как только придем на место.
В голосе старика звучали нотки подобострастия.
Может, он и был горд. Только это было давно. В те давние годы, когда участвовал в мятеже против прежних хозяев. И тогда, когда сумел найти для себя новое племя.
Может, он бы оставался гордым, если бы речь шла только о нем. Однако, кроме старика, пираты увели с собой три десятка человек. Несколько мужчин, а в основном женщин и детей. Все дети были старше десяти лет. Помладше все равно не выдержали бы тяжести перехода и были убиты еще в поселении. Как были убиты многие взрослые.
Женщины еще в поселении были подвергнуты насилию, однако в пути их уже не трогали. Дорога через джунгли отнимала столько сил, что на любовные утехи их просто не оставалось.
Однако сейчас у реки все могло повториться. Старик понимал это и потому был готов на любые унижения, лишь бы увести прочь жалкие остатки племени. Он‑то прекрасно знал нравы белых людей и их отношение к чужой жизни.
– Ты считаешь, мы пришли? – хмуро спросил проводника Коршун.
Для него конечным пунктом был тот, где можно считать себя в безопасности от Командора и лорда. От лорда он был здесь укрыт, но Санглиер наверняка шел по следу.
Впрочем, старик уже выполнил свою часть работы.
Проводник считал точно так же.
– Дальше дорогой послужит река, – заметил он, глазами показывая на протекающие мимо воды.
Указать на них рукой он не решился. Предводитель пиратов был крут и мог истолковать как оскорбление любой жест.
– Хорошо. Иди к своим. После обеда вы будете свободны. Не можем же мы отпустить вас, даже не накормив?
Коршун демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор закончен и вопрос решен.
Старик был готов покинуть лагерь без кормежки. Даже без каких‑либо припасов. Лес не даст умереть с голоду. Но спорить с главарем старик благоразумно не стал. Ни к чему раздражать хищника, пока в его власти жизнь женщин и детей.
Зато он был вознагражден возможностью побыть с детьми. По дороге его не подпускали к заложникам, и только издалека удавалось увидеть родных людей.
– Ты в самом деле отпустишь их? – спросил Анри.
Все три уцелевших офицера стояли рядом с Коршуном. Они как раз решали текущие проблемы, когда проводник отвлек их от дел.
Крису было все равно. Если он и думал о чем‑либо, так это была одна из пленниц.
Или уже две? С разрешением от бремени вторая тоже стала доступна мужскому вниманию. Если не прямо сейчас, так в перспективе, как только немного наберется сил.
Представлять себя на месте Командора было лестно и настолько волнующе, что прочее казалось сущей ерундой.
– Нельзя. Наткнутся на Санглиера – приведут сюда. – В отличие от романтически настроенного юноши Пуснель твердо стоял на грешной земле.
– Отпущу. Всех отпущу, – хмыкнул Коршун. – Немедленно и навсегда. Могут жаловаться на меня в аду.
Он скользнул взглядом по помощникам и остановил свой выбор на Пуснеле.
– Отбери людей, и решите проблему. Только без шума. Для забав тоже никого не оставляйте. Времени нет.
Мрачный флибустьер согласно кивнул. Он полностью разделял мнение начальника в этом вопросе. Бабы отвлекают. Поэтому лучше от них избавиться сразу.
Пуснель уже двинулся прочь, когда его окликнул капитан:
– Подожди… – В бегающих глазах Коршуна сверкали недобрые искорки. – Обязательно возьми бывшего слугу Командора. Люди жалуются, мол, он боится крови. Пусть привыкает быть мужчиной. Лично проследи.
– А если откажется? – уточнил полномочия офицер.
– Его право, – пожал плечами Милан. – Может полностью разделить их судьбу. Мешать не будем.
Злость на предателя не прошла. Коршун не мог забыть: будь сундуки полны – и все пошло бы по‑другому. К чему был бы выкуп, раз богатства Санглиера и так бы были с ними?
Капитан сам проследил бы за Пьером, однако в данный момент были дела поважнее. Чем быстрее удастся уйти отсюда к морю, тем лучше. Удача сопутствует лишь тем, кто не откладывает дело в долгий ящик.
Главной заботой Коршуна сейчас был плот. А лучше какое‑нибудь, пусть самое примитивное, суденышко.

– Пьер! Тебе приказ капитана… – Пуснель тоже недолюбливал бывшего слугу. И как предателя, и как никчемную личность. Дожил до такого возраста, а до сих пор ничего не понимает в работе. Что гораздо хуже – не стремится понимать.
– Слушаю, – склонился Лудицкий.
Ничего хорошего от Коршуна он не ждал. О бегстве тоже не думал. Да и до дум ли при такой нагрузке? Лишь бы не свалиться от усталости, а то еще выпорют вместо отдыха.
– Пойдешь со мной. Надо избавиться от индейцев.
– Как – избавиться? – Бывший депутат невольно отшатнулся.
Вместо слов Пуснель молча провел большим пальцем у горла.
– За что?
Неясно, относился ли вопрос к судьбе заложников, или к тому, что Лудицкого решили привлечь к ликвидации.
Петр Ильич привык употреблять это слово и только теперь всем существом осознал – правильнее говорить более конкретно и жестоко: убийство.
– Ты хочешь, чтобы они потом навели на нас Командора? – снизошел до объяснений Пуснель.
Другой офицер просто выругался бы, однако Пуснель сам начинал с бака и иногда мог даже побеседовать с простым матросом. Если тот, по мнению офицера, был достоин беседы.
Лудицкий однозначно не был, но раз капитан сам приказал…
– Но почему я? – Против остального Петр Ильич больше не возражал.
Попасться Командору ему решительно не хотелось. Единственная надежда – бывший телохранитель и хозяин не в курсе происшедшего. Разве бак вместо отдельной каюты – плохое свидетельство о невиновности экс‑депутата? Но делать ЭТО самому…
– Чтобы учился. Учти, приказано без выстрелов.
Ноги Лудицкого едва не подкосились. Петр Ильич побелел и лишь каким‑то чудом не брякнулся в обморок.
– Я… – продолжить Лудицкий не сумел. Едва ли не впервые в жизни подвел голос и не находилось слов.
– Если хочешь, можешь присоединиться к другой стороне, – предложил офицер.
В его холодных глазах Лудицкому почудилась смерть.
Подошли еще два десятка моряков. Так сказать, компаньоны Петра Ильича на новом поприще.
Чуть в стороне застучали топоры. Флибустьеры приступали к сооружению плотов.
Работа должна быть тяжелой. Небольшой абордажный топор – не самое лучшее средство для рубки деревьев. Однако Лудицкий остро завидовал судостроителям. Хоть толку от него на любой работе было немного, все лучше, чем…
– Пошли, – кивнул всем сразу Пуснель.
Объяснять матросам подробнее было не надо. Они привычно рассеялись по лесу, обходя группу заложников со всех сторон. Охрана индейцев была предупреждена и тоже включилась в предстоящую работу.
Пленники тесной группой лежали на небольшой поляне. При виде окруживших их матросов многие стали подниматься. Еще не до конца понимая цель визита, но уже чувствуя недоброе. Наверняка кое‑кто решил, что моряки опять пришли позабавиться с женщинами. Вот только почему у всех сабли в руках?
Старик понял все. Ему стало очень больно, что он поддался на обман и помог убийцам выбраться из джунглей. Надо было завести их туда, откуда не смог бы выбраться ни один пришелец. Тогда убитые были бы отомщены. Надо было…
– Ваш капитан сказал… – Старик встал перед пиратами, словно в его силах было заслонить остальных от их горькой доли.
Договорить он не успел.
Пуснель резко замахнулся, и тяжелый клинок врубился в старческую плоть в районе плеча.
Вскрикнула какая‑то женщина. Старик послушно упал. Жизнь не сразу покинула его, и какие‑то мгновения сквозь боль он еще слышал стоны убиваемых людей.
А потом для него все стихло.
– Давай! – крикнул офицер.
Приказ относился ко всем, но взгляд Пуснеля задержался только на Лудицком. Холодный взгляд, в котором не было ни капли жалости.
Рукоятка сабли неудобно лежала в потной ладони. Сердце замирало, а потом начинало биться с такой силой, что шум стоял в ушах.
Лудицкий посмотрел на ближайших к нему индейцев. Пожилой мужчина показался слишком грозным. Молодая женщина смотрела так, что депутату захотелось убежать. Зато рядом оказался мальчик, и Петр Ильич обрушил свой удар на него.
Обрушил – сильно сказано. Мальчик успел вскинуть руки, и сабля ударила по ним. Слабо ударила, но на руках показалась кровь, а само оружие едва не выпало из рук Лудицкого.
– Кто так бьет? – Франсуа оттолкнул новичка и вонзил свой клинок в живот жертве. – Вот так надо! Понял?
На поляне творилось невообразимое. Кто‑то из жертв метался, пытался избежать общей судьбы, другие принимали ее покорно, а флибустьеры с искаженными лицами кололи, рубили, добивали на земле…
– Оставьте кого‑нибудь Пьеру! – рявкнул Пуснель.
Его послушались. Сразу двое подхватили какую‑то молоденькую девушку и подтащили ее к депутату.
– В живот бей! В живот! – азартно крикнул Франсуа.
Лудицкий старательно ткнул саблей. Клинок едва вошел в плоть. Девушка дернулась, однако пираты держали ее за руки, и у нее не было возможности даже схватиться за рану.
– Сильнее!
Экс‑депутату показалось, что сейчас ударят его самого. Страх придал сил. Рука сама дернулась, вонзила саблю на добрую ладонь, и жертва поневоле вскрикнула.
Ее расширенные от боли и ужаса глаза смотрели на депутата, и, чтобы избежать этого пронзительного взгляда, Лудицкий рубанул жертву по голове.
Пираты отпрянули в стороны. Петр Ильич бил настолько неумело, что едва не задел своих ассистентов.
Лудицкий был уверен, что голова девушки расколется, лопнет, однако ничего подобного не произошло. Лишь густо полилась кровь, залила половину лица. Даже освободившиеся руки девушка прижала к животу, а не к новой ране.
– Эх, – неодобрительно крякнул Франсуа.
Девушка согнулась, упала на колени, однако, к изумлению Лудицкого, еще жила.
– Оттяни ей голову и по горлу, – приказал Пуснель.
Остальные заложники уже затихли, и теперь все внимание пиратов переключилось на их нового товарища.
– Ну! – повелительно выкрикнул офицер.
Лудицкий вздрогнул от крика и покорно схватил девушку за волосы.
Раньше на него никто никогда не кричал…

Ребенок был сморщенный и такой маленький, что было страшно взять его в руки. Сейчас он спал, и женщины молча смотрели на это чудо природы. Они не слышали ни стуков топоров, ни отдаленных криков. А если что‑то проникало в их сознание, то сопровождалось мыслью: «Как бы не разбудили!»
Потом уголки рта младенца поползли вниз, и он попытался закричать. Крика сразу не получилось, но младенец проявил настойчивость.
Со второго раза вырвалось классическое «уа». Женщинам на миг показалось, будто младенец от радости – получилось же! – на мгновение улыбнулся. Только улыбка была недолгой.
– Что случилось, маленький?
Как будто ребенок мог ответить на вопрос, задаваемый ему на трех языках!
– Может, кушать хочет? – с какой‑то несвойственной робостью предположила Мэри.
Сейчас она совсем не походила на предводителя пиратов. Черты лица стали мягче, утратили надменность, а глаза лучились так, словно младенец принадлежал исключительно ей.
– Конечно, – согласилась Юля, предварительно успев проверить тряпки, в которые был закутан младенец.
Импровизированные пеленки были сухими. Пока.
Ребенка передали Наташе, и плач действительно смолк.
Четыре пленницы помещались за кустами так, что со всех сторон были укрыты от мужчин. Их почти не охраняли. Только двое моряков оставались по другую сторону растительной ограды. Да и те за женщинами не следили.
Убегать было бесполезно. Куда, когда вокруг сплошной лес? Поэтому охране больше приходилось следить за тем, чтобы за кусты не пытались пролезть моряки.
Не похоти ради. Призрак Командора отпугивал любого. Но кое‑кому хотелось взглянуть на младенца. Сердце ведь тоже черствеет не у всех.
К тому же у некоторых матросов где‑то были свои, законные дети. Только так далеко, что в это сейчас не очень верилось.
О незаконных моряки с чисто мужским эгоизмом знать не желали.
– Том, вот тебе помощник.
Том посмотрел, кого привел к нему боцман, помянул нечистого и плюнул.
Рядом с Джорджем стоял Пьер. Вид у помощника был потерянный, взгляд жалкий, и ясно, что пользы от него не будет ни на грош.
Впрочем, пользы от Пьера не было и раньше.
– Сучья обрубить надо, – буркнул Том депутату.
Тот сначала вроде не понял, но потом все же взялся за топор и неумело принялся бить под основание небольшой ветки.
Том выругался еще раз и потянулся за трубкой. Пока напарник таким образом перерубит сучок, вполне можно успеть покурить.
– Пойдем покажу, что дальше делать. – Боцман кивком подозвал матроса и вразвалочку двинулся в сторону.
Пришлось идти за ним. Правда, при этом можно было затягиваться трубкой, да и вообще, короткая прогулка – это просто отдых. Учитывая, что работать приходилось практически без перерывов. Коршун с офицерами торопили, кричали, чтобы флотилия плотов была готова к завтрашнему обеду, а в качестве кары лентяям грозили скорым появлением Командора.
– Надо будет свалить еще вот это дерево. – Джордж оперся рукой на ствол.
Том кивнул, мол, понял.
Тогда боцман неожиданно шагнул к нему и тихо спросил:
– Ты хоть понимаешь, чем это закончится?
И характерным жестом изобразил петлю у горла.
Кивок в качестве ответа.
– Нас теперь на родине не примут. Зря этот переворот затеяли. У отца Ягуара такие связи…
– Я не затевал, – возразил Том.
– А толку? В суде ничего не докажешь. Там никто разбираться не будет.
Матрос вздохнул. На родине его ждала жена. Пусть он не виделся с ней уже года три, однако сам факт несколько скрашивал существование.
Том даже откладывал какие‑то денежки. Думалось, после похищения доля окажется такой, что можно будет вернуться на родину. А тут – на тебе!
– Многие моряки хотят скинуть нынешнего капитана. Бригантину он разбил да еще теперь наши шеи под петлю подводит. Ему все равно без разницы. Что во Франции повесят, что в Англии.
– Кого тогда вместо? – без тени эмоций поинтересовался Том.
– Ребята предлагают опять Ягуара. Он хоть замолвит за нас словечко. За тех, кто пойдет с ним.
Боцман смотрел выжидающе.
Конечно, он мог быть провокатором. Снюхался с капитаном, вот и выясняет настроение команды. Но Тому уже надоело бояться. Да и в главном боцман был прав. С Коршуном петли не миновать. Разве раньше Командор разберется со всеми.
– Я с ребятами, – решился Том.
Вот сейчас боцман как крикнет! За такими деревьями может скрываться добрая дюжина помощников.
Не крикнул. Наоборот, изобразил улыбку и по‑прежнему тихо произнес:
– Тогда сегодня ночью.
Том кивнул и двинулся назад.
Он не знал, что в случае возражения у боцмана был прекрасный аргумент.
Погружающийся в спину нож.

37
Мэри. На круги своя

У самого берега вода в реке была зеленоватой в крохотных шариках‑водорослях. У Юли на родине в таких случаях говорили, что вода цветет. Здесь, при отсутствии времен года, это наверняка было ее нормальным состоянием.
Стирать в такой воде было тяжело. Мыла не было. Приходилось долго тереть и полоскать, а потом еще руками выдирать из ткани налипшую зелень.
Что поделаешь? Ни о каких памперсах еще не слышали, а пеленки приходится менять часто. Еще хуже – воздух в лесу тоже был влажным, и сохло все плохо.
Юля сама бы с удовольствием искупалась даже в такой воде. Однако неподалеку звучали голоса работающих пиратов, и раздеваться было чревато.
За женщиной никто не следил. Все равно никуда не денется. Можно было бы отойти подальше. Только пробираться сквозь заросли Юля побаивалась. Мало ли что может скрываться в них? Ладно, пусть не хищник, однако здесь водились змеи, которые всегда наводили ужас на женщину. Умер же от укуса один пират в начале похода! А отошел он в лес совсем недалеко…
Юля спешила. Приближался вечер, и хотелось до темноты вернуться к Наташе.
Наконец со стиркой было покончено. Юля тяжело вздохнула, сожалея о невозможности помыться самой, собрала постиранное и двинулась назад.
Шла она медленно. Не потому, что никуда не спешила. Просто приходилось постоянно уклоняться от всевозможных веток, колючек, лиан. А тут еще необходимость смотреть под ноги…
Мужчина так резко выступил из‑за кустов и оказался настолько близко, что Юля невольно вздрогнула и едва не уронила свою ношу. Хорошо, хоть удалось сдержать едва не вырвавшийся вскрик!
– Я так хотел вас увидеть! – низким от волнения голосом объявил заступивший дорогу Крис.
– Вот и увидели. – Уставшей Юле было не до кокетства.
Она осторожно обошла молодого офицера. Был небольшой страх, что тот попытается облапить, однако по молодости на такой поступок Крис не решился. Он лишь пошел рядом. При этом никакой помощи офицер не предложил. Не к лицу джентльмену помогать женщине нести какие‑то тряпки.
Некоторое время мужчина молчал. Он явно стремился начать разговор, но никак не решался сделать это.
– Нам надо бежать, – наконец выдохнул офицер.
Сказано было тихо. Он явно побаивался возможных лишних ушей за каким‑нибудь кустом.
– Нам? Как бежать? Когда? – До Юли не сразу дошел смысл предложения.
Поход сквозь джунгли быстро выбивает из головы мечты о личной свободе.
– Сегодня ночью. Возьмем готовый плот. По реке плыть не проблема. У меня есть свои люди в команде. Они нам помогут и отправятся с нами, – Крис говорил торопливо, стараясь убедить женщину как можно быстрее.
Люди у него действительно были. Бегство и неудачи всегда способствуют внутренним разбродам в коллективе. Отчаянное положение заставляло многих искать из него выход. А уж с кем и как – это каждый решал за себя сам. Кроме тех, за которых успели решить другие люди или сама судьба.
– Кому – нам? – уточнила Юля.
Сердце вздрогнуло при мысли о бегстве, однако стоит ли игра свеч?
– Вам обеим. – Крис был готов мысленно прокручивать будоражащие воображение картины.
– Вы хотите доставить нас к Командору? – Женщина отчетливо видела, что у офицера на уме.
Да и как не увидеть! Достаточно один раз посмотреть, как маслянисто, по‑кошачьи поблескивают его глаза.
При упоминании Санглиера Криса едва не перекосило от злости.
– Зачем вам Командор? Нет, мы сбежим на Барбадос. У меня там есть родственники, а денег на первое время хватит.
– А Ягуар? – Юля едва не назвала бывшего капитана его подлинным женским именем.
Про Ягуара Крис как‑то не подумал. Он явно не вписывался в идеалистическую картину грядущего счастья.
Хотя… Побочный сын лорда (правды Кристофер не знал) может отблагодарить спасителя. Да и об отношении с властями не мешает побеспокоиться. Еще пришьют обвинение в бунте!
Но, с другой стороны, Крис тут же испугался, что решительный капитан сумеет отнять женщин для передачи за выкуп Командору. Не за красивые же глаза было затеяно дерзкое похищение!
– Мы можем взять с собой и Ягуара, – без убежденности ответил офицер.
– Нам надо посоветоваться, – ушла от окончательного ответа Юля. – Слишком это неожиданно.
На самом деле она действительно не знала, что хуже. Оставаться с Коршуном и ждать прибытия Сергея или бежать с этим исходящим слюной сопляком.
Присутствие Мэри могло бы обеспечить некоторую безопасность от похотливого штурмана, но зато возвращало ситуацию к исходной. К той, когда женщин украли едва ли не из дома.

О предложении Криса Юля честно рассказала подругам по несчастью. Вплоть до описания бросаемых на нее взглядов и почти не скрываемых юношеских надежд.
– Наглец! – коротко высказалась Наташа.
Сил после родов у нее почти не было, и поэтому в голосе не было слышно искреннего гнева.
– Он не сказал – людей много? – уточнила Мэри.
Она подходила к вопросу более деловито и старалась высчитать для себя все возможные последствия.
– Не знаю. А что?
– То, что Коршун обязательно пустится в погоню, – пояснила леди. – Или, думаете, он откажется от возможного выкупа? За вас, а теперь еще и за меня.
Мысль была настолько очевидной, что не нуждалась в комментариях. И все‑таки Юля не сдержала язвительности:
– Его можно понять. Ни корабля, ни средств. А ваш отец, извините, при своем богатстве мог бы вести себя иначе.
Упоминание об отце задело Мэри. Лорд Эдуард всегда был для нее авторитетом, и уж обвинений в излишней жадности он не заслужил. Как и других, от кого бы они ни исходили.
– Мой отец хотел одного. Чтобы Командор перестал воевать против Англии, – отчеканила девушка.
– Да? Тогда вы подобрали на редкость удачное время. Мы уже собирались в Европу. – Мысль о том, что случившееся стало следствием ошибки, больно обожгла Юлю.
Нет, чтобы выяснить все заранее!
И совсем сюрпризом стало вырвавшееся из уст Мэри короткое, всего из двух слов, признание:
– Я знаю.
– Теперь конечно. А такие вещи надо узнавать перед, а не после. – Жестокая абсурдность случившегося не давала Юле покоя. – Раньше надо было знать. Раньше. Тогда, а не сейчас.
– Я все знала уже тогда, – произнесла Мэри. – Еще до вашего похищения.
Дыхание у Юли сперло. Она не сразу справилась с собой и только через некоторое время смогла спросить главное:
– Тогда зачем?
На этот раз ответа не было.
Возможно, подразумевался сам собой.

Огораживающие «женскую» полянку кусты зашелестели, и в свете костра показалось обветренное лицо охранника.
– Прошу прощения. – Чувствовалось, что извинение дается непривычному моряку с трудом. – Один офицер просил узнать: какое у вас решение?
– Что? – Очнувшаяся от шороха Юля не сразу поняла смысл прозвучавшего вопроса.
Она едва успела задремать и теперь лихорадочно возвращалась в мир яви.
– Ну, это… Решили вы что? – повторил матрос.
Зашевелилась Мэри. Как ни тихи были голоса, но сон леди был тревожен.
– Кто здесь? – Она пригляделась и с некоторым облегчением произнесла: – Это ты, Боб?
– Так точно. – Уставной ответ дался посыльному намного легче, чем какие‑то неопределенные вопросы. Каждому привычнее что‑то свое.
– Некий офицер ждет от нас некоего решения, – не без иронии упредила следующий вопрос окончательно проснувшаяся Юля.
Мэри на глазах превратилась в Ягуара:
– Сколько вас?
– Не могу знать.
Наверняка матрос был искренен. В таких делах не принято оповещать всех участников о деталях. Обычно достаточно принципиального согласия.
Тем временем проснулись остальные женщины. Захныкал недовольный чем‑то ребенок.
– Меня послали за ответом, – напомнил о себе Боб.
– Пусть он придет за ним сам, – твердо произнес Ягуар. – Тогда окончательно договоримся.
Матрос немного помялся, но понял, что больше ничего не добьется, и скрылся в кустах.
– Думаете, придет? – спросила Юля.
Они так и не решили, пробовать ли бежать, только склонялись к отрицательному ответу. Как‑то это было несерьезно. Если к Сергею – то да, без разговоров, а превратиться в пленниц половозрелого молокососа…
– Посмотрим, – Мэри не смогла скрыть усмешку.
Будь она одна, согласие было бы обеспечено. Уж на свое влияние и авторитет переодетый капитан рассчитывал вполне. А брать женщин Командора и потом сражаться за них…
Или все же рискнуть? Хотя бы получить оружие. Со шпагой и пистолетами многие проблемы решаются легче.
Главной проблемой для Мэри был Коршун.

Нынешний капитан без корабля в это время спокойно спал. Он достаточно устал за последние дни и считал, что полностью заслужил отдых.
Два больших плота были уже готовы. Из двойного ряда бревен, крепкие, они должны были обеспечить сносное путешествие. Тем более что до устья было совсем недалеко.
Вторую пару плотов собирались доделать утром. В любом случае еще до полудня флибустьеры должны были пуститься в путь.
У Коршуна мелькнула мысль отобрать наиболее преданных людей, прихватить пленниц и под покровом ночи бежать с ними, предоставив остальных их собственной судьбе. Мелькнула и исчезла. Люди – это прежде всего боевая сила. Та, которая непременно потребуется при захвате портового селения и возможных схваток по дороге. Сверх того, матросы понадобятся на корабле. Тянуть концы – работа не из легких. Тут каждый человек бывает необходим. Зачем же усложнять себе жизнь?
Ладно. Утром все равно в путь. С этой ободряющей мыслью Коршун провалился в сон.

О людях, как о боевой и рабочей силе, думал и боцман Джордж. Человек один стоит немного, а уж в бою или на корабле вообще превращается в исчезающе малую величину. Поэтому своим сагитированным соратникам боцман приказал по возможности никого не убивать. Утром можно будет решить, кто из бунтарей достоин смерти, а кто помилования. До ближайшего безопасного порта.
Действовать решили после полуночи. Джордж заранее подстроил так, что часовыми оказались вовлеченные в заговор люди. Уже перед делом он отыскал о чем‑то размышлявшего Криса и заявил без обиняков:
– Команда решила вновь избрать прежнего капитана. Вы с нами?
– Как – переизбрать? – Занятый своими планами, офицер не сразу смог понять чужие.
– Парни не хотят оказаться изгоями в Англии, – объяснил причину Джордж. – С Коршуном нам всем светит виселица. Если кому приятно болтаться в пеньковом галстуке, то вольному воля. Я, например, не хочу. А вы?
Джордж вовлек в заговор исключительно англичан. Французы могли оказаться верными своему старому предводителю, а рисковать боцман не собирался.
По этой причине Крис оказался единственным офицером, к которому подошел Джордж. Ни Анри, ни пользовавшийся некоторой популярностью Пуснель доверия не внушали. С ними предстояло разобраться с утра. Тем более в согласии Криса боцман особо не сомневался, а одного штурмана на худой конец вполне хватит для плавания.
Намеченный на роль единственного офицера колебался. Ему хотелось выступить спасителем двух женщин, чтобы потом стать их обладателем. Нынешний вариант исключал такую возможность. Зато был более верным и уж во всяком случае сулил жизнь.
Будет жизнь – будут и женщины. Главное – убраться из джунглей, а в море можно будет все переиграть.
– Я сам хотел арестовать Коршуна, – чуть покривил душой Крис. – У меня даже люди есть.
– Тогда пошли. – Дальнейший разговор был излишним.
Из‑за отсутствия напрасных разговоров все прошло без сучка и задоринки. Никто из противников не подозревал о заговоре. Когда же столкнулся с ним вплотную, что‑то делать оказалось поздно.
Напрасно Мэри гадала, придет молодой штурман или нет.
Тишина внезапно нарушилась звуками борьбы. Не слишком громкими, словно борющиеся старались не разбудить уставших соплавателей. Женщины разобрали их лишь потому, что бодрствовали, иначе вполне могли бы проспать борьбу, как проспали ее многие моряки.
– Никак попался? – Другого объяснения шуму Юля придумать не смогла.
– Наверное, – согласилась Мэри.
Ей было несколько досадно терять единственного офицера, на которого она еще могла опереться. Правда, с некоторыми оговорками. Для двух других даже оговорок не было.
Звуки борьбы стали быстро стихать. Зато послышались возбужденные голоса, и к «женской» поляне стали приближаться шаги. Приближаться явно, уверенно. Кто бы ни направлялся к пленницам, он чувствовал себя в безопасности.
Захныкал ребенок. Вряд ли его разбудил шум, однако у младенцев свои причуды и свое понимание времени. Для них что ночь, что день – не играет особой роли. Лишь бы тешили, кормили да меняли пеленки.
Наташа была еще очень слаба. Как мать, она хотела бы спасти свое чадо, но только как? Она взяла ребенка, прижала к себе, да так и застыла в ожидании прихода гостей.
Хотя какие гости в такое время? С добрыми намерениями по ночам не ходят.
Юля прижалась к подруге. Ей было страшновато и за себя, и за приятельниц по несчастью, и за ребенка. К ним добавилась Жаннет, словно троих сразу тронуть невозможно.
Единственная из пленниц, кто поднялся на ноги, вместо того чтобы прижиматься к подругам или к земле, оказалась Мэри. Оружия у нее не было, однако вид у леди был решительным до крайности. Надвигающимся морякам предстояло прежде справиться с бывшим капитаном, и лишь потом они смогли бы взяться за остальных.
Через десяток томительных секунд кусты зашевелились, и на поляне появился Джордж. Следом за ним выбралась пара матросов, да еще кто‑то производил шум по ту сторону зарослей.
Все появившиеся держали в руках обнаженные сабли. Клинки в сочетании с возбужденными лицами придавали морякам крайне зловещий вид. Устоять против минимум троих вооруженных мужиков не было никаких шансов, однако Мэри продолжала загораживать остальных. Она вновь превратилась в Ягуара, пиратского капитана, за короткий срок успевшего досадить французам.
– Какого черта?! – таким тоном говорят те, кому судьбой дано право повелевать.
– Ваша милость, извольте принять командование, – голосом ревностного служаки произнес Джордж.
Надежда на обратный переворот давно оставила Мэри. Лишь воспитание позволило ей принять случившееся как должное, без удивления и упреков.
– Где Коршун? – По мнению Мэри, этот вопрос в данный момент был наиважнейшим.
– Убит. Мы хотели его только связать. Пусть предстал бы перед судом. Но он схватился за пистолеты, хотел стрелять, вот нам и пришлось… Простите. У нас не было выбора, – без тени раскаяния пояснил боцман.
– Остальные офицеры? – Мэри, вернее, Ягуар спрашивал отрывочно, используя минимум слов.
– Кристофер вместе с нами. Анри связан. Пуснель убит, – точно так же коротко проинформировал Джордж. – С той стороны погибли трое матросов и еще десятка два взяты под стражу.
– Где мое оружие?
– Сейчас принесут, ваша милость. – Все‑таки для команды Ягуар был человеком знатным, пусть соблюдающим инкогнито.
Оружие принесли почти сразу после слов боцмана. Шпагу, кинжал, портупеи, в которых вместо четырех пистолетов было почему‑то только два.
Ягуар мгновенно осмотрел оружие и гневно произнес:
– Где остальные?
– Простите? – До Джорджа не сразу дошел смысл вопроса.
– Остальные пистолеты где?
– Не знаю. Возьмите другие.
– Мне нужны мои пистолеты, – для убедительности Мэри говорила отчетливо, почти по слогам.
Пропавшую пару дал ей Командор, спасая девушку от собственной лихой команды.
– Найдем. Как станет чуть посветлее, – попробовал успокоить капитана недоумевающий Джордж.
– Сейчас, – отрубил Ягуар. – Покажите арестантов.
Вернувший свой пост капитан решительно отправился в общий лагерь. Другим пленницам не было сказано ни слова.
Как Мэри и предполагала, ни за какое оружие Коршун схватиться не мог. Его явно зарезали сонным, предварительно навалившись и заткнув рот. Даже не зарезали, а всего истыкали кинжалами. Судя по залившей живот, бока и грудь крови.
Смотреть на штурмана Мэри не стала. Все‑таки она была не только предводителем флибустьеров, но и девушкой, и вид крови особого удовольствия у нее не вызывал.
– Надо было захватить Коршуна живым. – Благодарить преданного Джорджа леди отнюдь не собиралась.
С ее точки зрения, переворот требовалось произвести значительно раньше, а самозваного капитана непременно повесить, но никак не зарезать. В любом деле требуется порядок и верность традициям.
Связанные арестанты ждали решения судьбы в самом центре поляны. Их недавние товарищи проворно подбрасывали в костры сучья, дабы хоть так осветить место предполагаемого суда.
В том, что суд состоится как можно скорее, были уверены все. От юнги до боцмана.
Ягуар тоже считал, что медлить в подобных делах нельзя. Однако, помимо наказания виновных, существовала куча дел, с которыми требовалось ознакомиться. Поэтому виновные получили возможность пожить еще. Хотя бы до рассвета.
Некоторым из них повезло больше. Ягуар вникал в дела тщательно, стараясь не упустить из виду каждую мелочь. Поэтому к судебной процедуре приступили лишь под утро.
Пистолеты Командора к тому времени нашлись. Настроение Мэри, соответственно, несколько улучшилось. После допросов свидетелей она приказала повесить лишь пятерых, тех, кто больше всех был замешан в стихийном бунте.
Первым испытал прочность веревки Франсуа. А вот Анри был помилован. Впрочем, леди еще собиралась передать его в руки закона. Проще говоря, отцу с сэром Чарли.
– Мы должны отправиться до полудня. Ускорить работы насколько возможно.
Люди и без того приступили к труду с первыми лучами солнца. Теперь среди них появился мрачный бородач Анри и, подгоняя, начал вовсю крыть матом.
Офицер прекрасно сознавал, что его единственный шанс – во всем слушаться Ягуара. Остальных же гонять, гонять и гонять. Нерадивые вполне могут познакомиться с пудовым кулаком на месте, а девятихвостка потом закрепит данное знакомство.
Лудицкий, к примеру, в течение утра успел отведать кулака минимум дважды.
Наташа с Юлей ждали послаблений напрасно. Понимание возможно между пленниками. Но какое понимание может быть между пленником и его похитителем?
Тем более место Мэри вновь занял безжалостный Ягуар…

38
Командор. Амазонка

Взяв в очередной раз след, индейские следопыты вели нас так уверенно, словно мы шли не по девственным джунглям, а по четко обозначенной дороге. Притом, что буквально перед этим мы потратили столько времени на всевозможные блуждания, остановки, повторные розыски…
Каюсь, невольно подумал: неужели на проводников так повлияли топорные подарки? В смысле, подаренные им топоры? Но как же тогда месть, о которой рассуждал старший из наших помощников?
Мы шли почти без привалов. Не скажу, что слишком быстро. Все‑таки дремучий лес не поле. Тут то и дело приходилось продираться через такие заросли, которые в любом другом случае предпочтешь обойти.
Хорошо, что отряд составился не просто из добровольцев, а из тех, кто с самого начала оценил себя человеком, который в состоянии одолеть любой поход. Слабому не выдержать пройденного нами пути.
Даже у меня, привычного к пешему хождению, гудели ноги. Сверх того, в джунглях царила страшная духота. Любой лес удерживает тепло. Тот самый воздух, который по законам физики должен подниматься вверх, наталкивается на кроны, да так и остается под ними.
Впрочем, может, я ошибаюсь, и причина в другом. Неким слабым отголоском из юности приходит воспоминание. Когда я занимался планерным спортом, восходящие потоки мы всегда искали над лесом.
Как давно это было!
На одном из редких привалов не выдерживаю и через Аркашу спрашиваю старшего проводника о причинах такой уверенности в маршруте. Понятно, Ягуар шел к реке, да только в лесу нет четких дорог, а река – это цель, или, если угодно, направление.
Европеец снисходительно бы усмехнулся в ответ на мой вопрос. Мол, вот идиот, не понимает очевидного. Наш проводник к европейцам отношения не имеет и отвечает со всей серьезностью:
– Кто‑то из наших пленных пометил путь.
– Как пометил? – не понимаю я.
Невольно начинаю оглядываться, однако ничего такого не вижу. Лес как лес.
Проводник встает, поправляет топор, с которым не расстается ни на минуту, подходит к какому‑то кусту (не биолог я, российские растения знаю на троечку, дуб, осина, ель, а уж местные…) и показывает на обломленную ветку.
Ветка торчит под прямым углом. В месте перегиба виднеется сердцевина.
Как такое можно устроить походя, не очень представляю, однако теперь многое становится понятным. Вплоть до того, что помечал действительно кто‑то из индейцев. Мои женщины не догадались бы, а пиратам вести за собой погоню нет решительно никакого смысла.
Следовательно, помощи ждут не от нас, а от представителей своего племени.
По словам проводников, река достаточно близко. Не настолько, чтобы выйти к ней в ближайшие часы, однако завтра или послезавтра мы должны оказаться у ее берегов.
Была бы возможность передвигаться ночью, закончили бы поход раньше. Да только по таким джунглям в темноте не походишь. В лучшем случае – поблуждаешь. Про поиски следов во мраке не приходится даже говорить.
Ночь нормально отдыхаем. Спим прямо на земле, однако после непрерывного движения даже это кажется верхом удобства.
Выступаем рано. Завтракаем в темноте, зато полнее можем использовать светлое время суток.
Люди заметно устали за долгое странствие, но никто не жалуется. Суровая жизнь приучила флибустьеров стойко переносить любые трудности, будь то на море или на берегу. История флибустьерства полна длительных походов по суше. Один Панамский перешеек пересекался столько раз! У нас хоть осталось немного продовольствия. В знаменитой экспедиции Моргана пираты питались собственными ремнями и прочими кожаными частями одежды.
Мои современники тоже не жалуются. С кем поведешься… Шагают, мрачные и такие упорные, что ни за что не поверишь: в прошлом эти люди были хозяевами жизни. Существами, несколько изнеженными цивилизацией и собственными деньгами.
На меня самого порой находит отупение. Переставляю ноги, не думая ни о чем. Чуть не сплю на ходу, потом прихожу в себя, и так по замкнутому кругу.
Донимает духота. Тут бы из всей одежды – кроссовки, джинсы и маечку. Вместо этого на мне напялены ботфорты, под камзолом поддет жилет, на голове треуголка, хотя после ухода из армии я никогда не носил головных уборов.
Остается благодарить судьбу за перенос в конец семнадцатого века, а не двенадцатого или пятнадцатого. Ведь тогда пришлось бы нести на себе кучу железа, включая стальной горшок на голове.
Флейшман рядом идет угрюмый, уже явно не соображающий, где он и зачем.
– Юра, ты умный человек. Объясни: куда девались обезьяны? – спрашиваю его.
– Какие обезьяны? – переспрашивает Юрий.
– Мы же неподалеку от Бразилии, а в ней должно быть много диких обезьян, – напоминаю старый фильм.
– А ты – старый солдат и не знаешь слов любви? – подхватывает, улыбаясь, Флейшман.
– Точно. Осталось найти тетушку.
Я действительно отвык от соответствующих слов. Когда‑то знал их, и достаточно много, но потом, после развода, как отрезало. Что‑нибудь ласковое сказать еще могу, но желанное для женщин слово – увы!
Да и как признаваться в подобном чувстве сразу двоим? Не звучит, и все. Я ведь сам не знаю, что меня связывает с Наташей и Юлей. Благодарность, страсть, что‑нибудь еще… Причем не хочу ломать над этим голову. Мне с ними хорошо, так что же еще надо?
Кто‑то набрасывается на ногу. Опускаю глаза и вижу небольшую змею, яростно пытающуюся прокусить сапог. К счастью, ботфорт из натуральной кожи ей не по зубам.
Шпагой разрубаю гадину. Обе половинки тела извиваются, словно надеются существовать отдельно.
– Обезьяны, блин, – в стиле Валеры произносит Флейшман и невольно передергивается.
А я еще мечтал о кроссовках!
Ночью опять останавливаемся на отдых. Индейцы утверждают, что река совсем рядом. Только тьма под сенью здешних деревьев царит такая, буквально не видно ни зги.
Часовые больше слушают. Был бы хоть один прибор ночного видения! Но пока о них не мечтают даже самые светлые головы.
Ночью встаю проверить посты. Мы все лежим вповалку. Огонь на всякий случай не разжигаем. Поэтому даже до часовых приходится добираться на ощупь, припоминая, где они должны стоять.
Спотыкаюсь, привычно поминая женщину определенного поведения.
– Командор? – тихо спрашивают из темноты.
По голосу узнаю Антуана.
– Я. Как обстановка?
– Все спокойно.
Показалось, что на пределе слышимости грянул выстрел.
Машинально прислушиваюсь.
Опять стреляют несколько раз подряд. Или мне кажется? Мало ли похожих звуков в лесу?
– Слышал?
– Что? – Антуан спрашивает так искренне, что начинаю сомневаться.
– Вроде, стреляли.
Прислушиваемся оба, однако ничего похожего до нас больше не долетает.
Не иначе пригрезилось. Выкуриваю трубку и иду спать. Завтрашний день обещает быть трудным.
В предутренних сумерках, когда мы всухомятку грызем сухари, индейцы уходят на разведку. Их нет очень долго. Настолько, что промедление кажется вечностью.
Наконец старший выныривает из очередной чащи и объявляет:
– Нашел!
– Где? – Если очень долго идти к цели, то когда, наконец, достигаешь ее, в это уже не верится.
Оказывается, беглецы стоят лагерем у реки. Индейцы не стали подходить вплотную, дабы не спугнуть противника раньше времени. Однако кто из европейцев может объявиться в здешней глухомани?
По словам следопытов, белые строят плоты. Понятно, хотят сплавиться вниз, выйти к селению в устье, а там попробовать захватить корабль и исчезнуть в море.
Соответственно, наши действия напрашиваются сами собой.
Мы разбиваемся на три отряда. Ширяев подкрадывается, а затем атакует в лоб, прижимая противника к воде. Мы с Сорокиным обходим с флангов и наносим удар вдоль реки. Я выбираю группу, которая пойдет слева, с расчетом, что если кто попытается бежать по течению, будет вынужден пройти мимо меня.
– С Богом! – Так и хочется перекреститься и попросить кого‑то на небе, чтобы все было хорошо.
Отряды расходятся. Во главе каждого идут индейцы. Мы стараемся ступать бесшумно, как наши союзники. Штуцер я закинул за спину. В лесу дальнобойность не играет большой роли. Какая разница, на сколько летит пуля, когда деревья редко дают видеть на два десятка метров.
Вот если британцам удастся спустить плот, дело другое. Тогда мы сможем перестрелять их, словно куропаток.
Идем почти вдоль берега. Непосредственно над водой все заросло так, что не продерешься. А чуть в стороне есть немного свободного пространства. Вполне достаточно для нашего выдвижения на исходные.
Полной согласованности не получается. Мы еще идем, когда впереди хлопает выстрел, а следом начинается такое!
– Вперед! – Теперь ни о какой скрытности не может быть речи.
По нашим прикидкам, с Ягуаром должно быть от семидесяти до ста человек. Точнее определить не получилось. Но ясно: британцев не меньше, чем нас. К тому же это тоже флибустьеры. Люди, которых трудно застать врасплох. Они очень долго удирали от нас, однако сейчас, припертые к стенке, будут яростно защищать собственную жизнь. И еще непонятно, чья возьмет в итоге.
Все обстоит так, как я и предполагал.
Один из британских часовых в последний момент заметил подкрадывающихся пиратов Ширяева. После первого выстрела Григорию оставалось одно – атаковать. Но противник тоже шит не одним лыком. После первых секунд растерянности британцы дружно схватились за оружие. По мастерству люди с обеих сторон примерно равны, поэтому бой сразу стал жарким.
Будь Григорий один, его бы смяли в течение пяти минут. Однако тут с двух сторон подоспели мы с Сорокиным, и плохо пришлось уже британцам.
По сути, они были обречены. С трех сторон – враг, с четвертой – река. Все, что им оставалось, – это прихватить на тот свет как можно больше врагов, тем более они сами на помилование рассчитывать не могли.
Они и не рассчитывали. Дрались до конца.
Первого неприятеля я застрелил отнюдь не по‑джентльменски, в спину. Бой вообще не место для взаимных реверансов. Сосед убитого обернулся, направил на меня мушкет, только я успел метнуть нож раньше.
Рядом упал кто‑то из моих людей. Времени разбираться, кто, не было, да это было и не столь важно. Мне был дорог каждый человек, дорог настолько, что легче самому оказаться на его месте.
Еще одного британца я достал шпагой. Метнул нож в другого, однако пират оказался неожиданно ловким и уклонился буквально в последний момент.
Наши клинки скрестились, замелькали в воздухе. Пират так удачно контратаковал, что оттеснил меня назад. Спиной я почувствовал дерево, которое не давало мне свободы маневра, а противник налетал, нанося удары в таком темпе, что я едва успевал отбивать.
И тут мне почудился вскрик. Нет, не почудился. Я был уверен, что неподалеку вскрикнула Юля.
Размахивать шпагой стало некогда. Я выхватил левой рукой пистолет и выстрелил в упор. Пират еще падал, когда я проскочил мимо и устремился туда, где находились мои девочки.
Дорогу мне преградили сразу трое. В одного я удачно метнул нож, зато двое других обрушились на меня с такой яростью, что мне пришлось отбивать удары с двух сторон. Потом откуда‑то выскочил Гранье, и вдвоем мы управились с противником за десяток секунд.
Откуда‑то сбоку выскочил старший из проводников. Лицо его было перекошено в гримасе боли и ненависти. С топором в руке он обрушился на какого‑то очень здорового британца. Только оружием еще надо владеть, а не просто иметь его в руках.
Здоровяк довольно легко отбил удар, а в следующий момент полусабля полоснула проводника по горлу. Фонтаном брызнула кровь. Я машинально качнулся в сторону победителя, но туда уже устремился Жан‑Жак.
Какой‑то молодой флибустьер выстрелил в меня с другой стороны. Я успел вовремя заметить его движение, бросился на землю, уклоняясь от пули, и в свою очередь подстрелил молодца еще будучи в полете.
Когда я вскочил, на Гранье наседало сразу двое морских разбойников, здоровяк и полуголый матрос. Я выстрелил в полуголого, решил, что дальше канонир справится сам, и вновь бросился в ту сторону, откуда перед этим звучал голос Юли.
Там, у кустов, шла жестокая схватка. На траве валялось несколько тел, уж не знаю, наших или чужих, а над ними в смертельном хороводе кружились Ширяев, трое моих матросов и два британца.
Один крепкий мужчина с бородой атаковал Григория, второй, безусый, одетый в богатый камзол с пистолетными перевязями, в одиночку умудрялся отбиваться сразу от троих моряков.
На моих глазах он выстрелил в одного, потом спустя секунды пронзил шпагой другого и обрушился на третьего.
Я был совсем близко, удачливый противник в пылу схватки оказался ко мне спиной, и в тот момент мне ничего не стоило покончить с ним одним ударом.
Я наверняка так бы и поступил, но тут понял, кто это.
– Ягуар!
С этим человеком я должен был драться. Я просто обязан был отомстить ему за все в честном поединке, так, чтобы никому и никогда не пришло в голову идти по его стопам.
– Он мой! Ягуар!
Британский капитан полоснул по руке последнего матроса, а затем молниеносно обернулся и без всякого перехода обрушился на меня.
Натиск был настолько стремительным, что первые секунды я был вынужден лишь отбиваться. У меня даже не было мгновения посмотреть по сторонам, взглянуть, как обстоят дела у Григория или Жан‑Жака.
Что‑то в чертах Ягуара показалось знакомым, однако разбираться тоже не было времени. Наши клинки мелькали в бешеном темпе, да и сами мы словно танцевали некий дикий танец.
В какой‑то миг моя шпага зацепила треуголку Ягуара, и та эффектно полетела в сторону.
Впрочем, волосы флибустьера еще эффектнее упали на его плечи каштановым водопадом.
И тут я вспомнил все.
– Леди? – Моему изумлению не было границ. В этот момент я был беззащитен, и Ягуар, пардон, леди Мэри могла с легкостью нанизать меня на свой клинок.
Не нанизала. Она стояла и смотрела на меня, и лишь судорожное дыхание вырывалось из ее уст.
Вся моя злость куда‑то прошла. Я прекрасно помнил, сколько зла принесла мне и моим друзьям эта высокая девушка, что по ее вине умер Владимирцев, едва не погиб Ярцев, а если вспомнить всех, кого мы потеряли в затянувшемся походе…
Я уже ничего не говорю про Наташу и Юлю, хотя мне следовало помянуть о них в первую очередь. Только… Ну, не знаю…
– Защищайтесь! – Мэри приподняла опущенную шпагу.
– Я не воюю с дамами.
– Ненавижу! – Наверное, Мэри хотела выкрикнуть это слово, но не восстановленное до конца дыхание превратило его во всхлип.
Следом на меня обрушился такой каскад ударов, что, тренируйся я чуть поменьше, и этот день стал бы для меня последним.
Я не контратаковал, только защищался. Один раз Мэри едва не достала меня, однако в последний момент я успел отклониться назад, и клинок лишь вспорол камзол на плече. В следующий миг мне удалось отбить выпад, направленный точно в сердце.
Она и раньше была превосходной фехтовальщицей, сейчас же отточила мастерство настолько, что справиться с ней стало очень трудно.
Нет, пару раз в горячке схватки Мэри приоткрылась. Будь на ее месте мужчина, я бы обязательно воспользовался этим, поставил окончательную точку на всей истории, однако вонзать клинок в женское тело не мог.
– Что же вы трусите? – с какой‑то отчаянностью выдохнула Мэри. – Давайте, ну!
– Вы сказали: защищайтесь, я и защищаюсь, – выдавил из себя я, пытаясь унять дыхание.
– Нападайте! – поменяла точку зрения леди.
– Я не воюю с дамами, – повторил я уже не помню в который раз за время нашего знакомства.
– Ненавижу! – Девушка вновь обрушилась на меня, однако в ярости допустила небольшую ошибку. Ту, которую я ждал.
Шпага вылетела из ее руки почти как тогда, на палубе фрегата, который потом долго являлся моим флагманом.
– Сережа! – Из кустов позади Мэри выскочили мои девочки. Живые, невредимые, только грязноватые и в рваных платьях.
На руках Наташи был сверток, и я, к своему стыду, не сразу понял, что это означает.
Я вообще думал не о том. Кто просил вылезать, когда еще кипит бой и нежность вкупе со страстью могут привести к смерти? Не столь важно, чьей.
Юля с разгона бросилась мне на шею, повисла, лишив обзора и возможности движения.
– Сережа! Я знала! Знала! Наконец! Нашелся!
Наташа так быстро подоспеть ко мне не могла. У нее на руках был ребенок – мой ребенок! – а с ним, как известно, не побегаешь и не попрыгаешь. С ним на руках ходить надо. Осторожно, чтобы не потревожить и тем более не уронить.
Она и шла, проходя рядом с Мэри. Юлины волосы залепили на мгновение мне глаза, когда же я чуть отвел голову в сторону, было поздно.
Наташа стояла, прижатая спиной к обхватившей ее сзади Мэри, а правая рука леди прижимала к горлу молодой матери кинжал. Так прижимала, что Наташа не могла даже вскрикнуть.
Юля почувствовала, что я больше не поддерживаю и не обнимаю ее тела, обиженно отпрянула, но увидела мой взгляд и как‑то осторожно проследила его направление.
– Ой!
Шпага в подобных ситуациях бесполезна. Мои пистолеты были разряжены. Хотя… Во внутреннем кармане, специально вшитом мной в камзол, хранился револьвер. Из него я мог с гарантией всадить пулю в лоб леди раньше, чем она успеет надавить на кинжал посильнее. Тем более совершит характерно резкое движение.
Нет. Не выход. Это не выход.
– Не подходите! – предостерегающе произнесла Мэри.
– Я не подхожу, – заверил я. – Более того, с вашей головы не упадет ни волоса, и вы будете доставлены на один из островов, принадлежащий британской короне. Надеюсь, вас это устраивает?
Кто‑то явно был рядом. Я осторожно посмотрел по сторонам. Жан‑Жак, Григорий, Антуан. Все перебинтованные, раненые, однако живые. Так что – мы выиграли? Но где тогда остальные? Где Юра, Костя, Женя?..
– И где наш чудо‑младенец? – чуть в стороне послышался голос Петровича, и наш эскулап появился из‑за деревьев в сопровождении толстой Жаннет. Голова у доктора была обмотана какой‑то окровавленной тряпкой, а сам он заметно припадал на правую ногу. – Что это?!
– Леди, я еще раз повторяю, что вы находитесь под моей защитой, – я старался говорить медленно и спокойно, воздействуя не только смыслом, но и интонациями. – Мы только совершим небольшое совместное путешествие по реке, а у устья нас ждет корабль. На нем мы доставим вас, куда пожелаете. Конечно, в разумных пределах и по мере возможности.
Я чувствовал рядом дыхание друзей. Будь их воля, они, по‑моему, разорвали бы благородную леди на куски.
Наташа была бледна как мел. Она прижимала к себе младенца, как будто это последнее, что у нее есть в жизни.
А Мэри… Мэри держала кинжал у горла матери, но сама неотрывно глядела на меня. В ее глазах было нечто такое, что пронзало душу. Хотя определить, о чем пытается сказать мне этот взгляд, я не мог.
Показалось, что рука с кинжалом чуть дрогнула, сильнее надавила на горло. Я невольно коснулся внутреннего кармана, ощутил пальцами рукоять револьвера, но все никак не решался выхватить его, пустить в дело.
– Назовите ваши условия, леди. – Я попробовал зайти с другой стороны. – Конечно, разумные условия. Раз вас не устраивают мои…
И тут вдруг захныкал ребенок. При звуках его плача Мэри содрогнулась. Руки леди обессиленно опустились вниз, кинжал упал в траву, а следом сама Мэри стала оседать в обмороке.
И раньше, чем кто‑нибудь успел прокомментировать случившееся, со стороны раздался громкий голос Флейшмана:
– Я Лудицкого поймал!
– Это он нас предал, – выдохнула Юля. – Он хотел…
Дальше говорить она не стала. Шагнула вперед, я думал – к Наташе, но нет, к распростертой Мэри. Причем, как я случайно уловил, во взгляде Юли не было злости.
Странно, да?
– Куда Лудицкого девать? – Юра тащил экс‑депутата за шкирку, словно нашкодившего щенка.
– Отпусти ты его на хрен! – Я вдруг понял, что больше никого не хочу убивать. Ни Лудицкого, ни даже лорда на пару с сэром. Хватит. Крови пролилось уже столько…
– Как – отпусти? – не сразу понял Флейшман.
– Так. Отпусти – и все, – поддержал меня Григорий. – Пусть идет на все четыре стороны! Еще руки об него марать!
– Девочки… – Я вдруг понял, что смертельно устал. – Девочки, родные мои. Наконец‑то…
– Командор! Выслушайте! – попробовал начать Лудицкий. – Христом Богом! Не виноват я!
Однако его подхватили Ширяев, Гранье, потом подключился Флейшман. Дружный толчок, и Петр Ильич с криком полетел в кусты.

39
Командор и компания. Солнечная дорожка

Присоединившийся к остальным Сорокин объявил итог боя.
Судя по всему, пираты Ягуара были уничтожены целиком. Но и победители потеряли половину людей убитыми, а большинство оставшихся имели если не раны, то хотя бы царапины.
Шпага Мэри все‑таки полоснула Командора по плечу. Теперь голый по пояс Кабанов сидел на поваленном дереве, и Петрович осторожно накладывал предводителю повязку. Увы, не первую.
– …Ребята добили всех сдавшихся, – продолжал доклад Константин. – Остались только Ягуар и Лудицкий. Остальные…
Он махнул рукой.
Остальные действительно валялись в ближайших окрестностях. И оба последних офицера «Кошки», Пуснель и Крис, и боцман Джордж, и Том, и другие матросы.

Все семьдесят пять не вернулись домой.
Они потонули в пучине морской…

Тут обошлось без пучины. Но и моряков изначально было намного больше. А утонули или погибли – разве есть существенная разница? Смысл остается тем же.
– А Коршуна они шлепнули сами. Да еще несколько человек висят на деревьях. Зато у них есть готовые плоты. Нам остается лишь погрузиться, и можем трогать вниз по течению. Как только своих похороним. – Сорокин был необычно словоохотлив.
В противовес ему Командор в основном молчал. Как будто его совсем не радовала победа, окончание поисков, гибель врагов, воссоединение с семьей. Или он просто устал до такой степени, что ни на что не оставалось сил.
Наконец, Сорокин отошел, и скоро его голос зазвучал неподалеку. Костя распоряжался текущими делами, распределял немногих уцелевших по работам, которые еще надлежало закончить перед отправлением в путь.
Рядом с Командором остались Наташа и Юля. Мужчины деликатно разбрелись. Кто‑то присоединился к матросам, Жан‑Жак на пару с Ширяевым стали собирать оружие. Все‑таки у выхода в море еще лежало селение, которое волей‑неволей надлежало взять. Да и часть трофеев, согласно уговору, следовало передать индейцам.
– Вот все и позади, – тихо сказал Сергей.
О поисках распространяться он не стал. Не привык говорить с женщинами о делах. Да и к чему, когда теперь они вместе?
– Все хорошо, Сережа, все хорошо, – прошептала Юля, прижимаясь к Командору с правой стороны. Левая была перебинтована. – Главное – ты пришел.
Наташа сидела тут же с ребенком на руках. Ребенок был настолько маленьким, что взять его Командор не решался.
– Если бы еще помыться! – вздохнула Юля. – Ты не представляешь, какие мы грязные!
Представлять Кабанов не хотел, а что такое многомесячная грязь – прекрасно знал по собственному опыту.
Он ненадолго вышел из странной апатии и улыбнулся. Улыбка получилась грустноватой.
– Так идемте. Время еще есть. Я покараулю.
С помощью женщин Командор натянул на себя камзол, повесил поверх перевязи с вновь заряженными пистолетами, прихватил штуцер и приглашающе кивнул.
Берега были безлюдными, и даже не пришлось далеко идти. До ближайшего поворота, а там ребенок был оставлен на попечение отца, и женщины наконец смогли с наслаждением влезть в воду. Пусть вода была зеленоватой, с шариками водорослей, но это была вода, и можно было хоть отчасти смыть с себя пот и грязь. Пусть не банька, но все‑таки…
Командор то поглядывал на младенца, то смотрел на женщин, то прислушивался к происходящему в округе.
– Сережа, иди к нам! – Женщинам наверняка вспомнилось другое купание, которое было настолько давно…
Впрочем, на этот раз все равно ничего не получилось бы. Младенец захныкал, и пришлось Наташе спешно вылезать на берег. Тут уж или любовница, или мать…
– Одевайтесь, девочки! – Дожидаться конца кормления Командор не стал. – Сейчас похороним наших и сразу отправляемся.
Напяливать на относительно чистые тела грязные тряпки не хотелось. Но других все равно не было. Да и в чем Командор был безусловно прав – задерживаться здесь не стоило. Да и не хотелось.
Когда же они вернулись к остальным, то оказались последними, узнавшими важные новости. Им бы сообщили раньше, да только неловко было тревожить предводителя и спасенных женщин.
– Наши скоро будут здесь! – с ходу оповестил Сорокин.
Он лишь организовал работу, а сам сразу засел за рацию, пытаясь связаться с оставшимися кораблями.
– Как – здесь? – Кабанов недоумевающе посмотрел на чащу.
Неужели флибустьеры рискнули пройти через джунгли по его следам? И главное, зачем?
Оказалось, через джунгли не шел никто. Все было гораздо проще, хотя несколько отдавало чудом.
Спасти фрегат морякам не удалось. Опять стало усиливаться волнение, а поблизости не было ни одной подходящей бухты, чтобы укрыть там поврежденный корабль.
Флибустьеры сняли с «Вепря» все ценное, отвели его на глубокую воду и там сами затопили его. После этого оставаться на месте не имело никакого смысла. Прикинули возможные варианты и решили дойти до ближайшего устья. Все‑таки при любом раскладе возвращаться Командору будет удобнее по воде.
Ярцев сам возглавил нападение на прибрежное селение. Пиратов никто не ждал, сопротивления почти не было, зато в итоге моряки не только получили базу, но и завладели парой небольших кораблей.
Связь по‑прежнему отсутствовала. Маломощные рации не позволяли наладить ее на большом расстоянии. Следовательно, надо было сократить его.
За старшего на бригантине остался Билл. Тридцать флибустьеров во главе с Валерой взяли обе спасательные шлюпки и с их помощью двинулись вверх по течению.
– С ними добровольно пошел Ардылов. Представляете? – Сорокин сиял, радуясь за недавнего раба.
– Молодец, – искренне согласился Кабанов. – Сколько их, говоришь? Тридцать?
– Да.
– Ну и ладно. Тогда плоты можно не брать.
Типовая спасательная шлюпка вмещает пятьдесят человек. После понесенных потерь мест в них должно остаться много.
– Что будем делать с Ягуаром? – задал вопрос Флейшман.
– Возьмем с собой. Два парусника нам все равно многовато. Один передадим ему. Пусть возьмет команду из местных и отправляется к своему отцу.
– Командор, а тебе не кажется, что местные могут по дороге… – договаривать Юра не стал.
– Не кажется, – отрубил Командор. – Я сам предупрежу их о последствиях. Если не доставят целым и невредимым, я их со дна моря достану. Меня здесь знают.
Его действительно знали и старались понапрасну не связываться. Как‑то себе дороже.
– Тут Лудицкий ошивается. Кричит то и дело из кустов, умоляет простить. Я сказал, еще раз увижу – буду стрелять, – вставил Ширяев. – Пока замолк.
– Как бы он сам стрелять не стал. Оружие найти можно, а от отчаяния даже трус порой становится храбрецом. – Аркаша посмотрел по сторонам так, словно высматривал экс‑депутата.
– Этот не станет, – отмахнулся Ширяев. – Пусть лучше радуется, что ему дали шанс.
– Угу… – Судя по реплике Флейшмана, он прекрасно представлял, насколько Петр Ильич в состоянии воспользоваться этим шансом.
Впрочем, все позабыли про индейцев. А те лишь дожидались, когда же белые друзья отправятся в дальнейший путь и можно будет отомстить последнему из врагов за гибель соплеменников.
Лудицкий, на свое счастье, ни о чем таком не догадывался. Он пребывал в полнейшем отчаянии и думать в данный момент не мог ни о чем. Лишь порою бормотал вслух как умалишенный:
– Как жестоки люди! Как они жестоки!
Однако появляться на глаза еще раз боялся. Когда в тебя стреляют – это, наверно, больно.
А где‑то вдали пока едва слышно тарахтели моторы, и до появления шлюпок осталось совсем немного.

Как ни устали люди, проводить лишний день у чужих берегов не хотел никто. Это ведь значит на день позже прибыть к родным берегам. Кого‑то ждала женщина, другим жгла карманы добыча, и, в общем, в путь стремились пуститься все.
Сборы были коротки. Основные дела были сделаны загодя, и уже вечером «Лань» смогла выйти в море. Ее сопровождал двухмачтовый парусник с перегруженной на него добычей. Еще один, покинувший порт почти одновременно, сразу взял несколько в сторону и пошел другой дорогой.
Командор с квартердека провожал его взглядом. Стоявшая рядом Юля (Наташа в каюте кормила ребенка) дотронулась до руки своего избранника и выдохнула:
– Спасибо, Сережа, что не стал убивать. Она была не настолько плохой. По крайней мере, когда сама стала заложницей.
– А до того? Ладно, – не стал вдаваться в подробности Кабанов. – Дойдем до Пор‑де‑Пэ, немного отдохнем, и в Европу. Хватит с меня здешних страстей.
Только голос его звучал как‑то грустно.
Юля прижалась к Кабанову, ничуть не стесняясь, что кто‑то видит подобное откровенное бесстыдство, дождалась, пока на ее плечи ляжет крепкая мужская рука, и неожиданно произнесла:
– Знаешь, мне кажется, что она…
Договаривать Юля не стала.
Она стояла так тесно к Сергею, что не увидела в его глазах тоску.
Несгибаемый Командор, похоже, в этот момент очень жалел о чем‑то. Но мало ли какие мысли порой приходят в голову?

Утро выдалось чудесным. Легкий вест слегка колыхал чистую лазурь моря. Небо было безоблачным. Встающее солнце проложило дорожку по воде, и эта дорожка словно указывала путь.
Матросы дружно налегли на шпиль, запели, и под это пение якорь медленно стал подниматься из воды.
Хлопнули, разворачиваясь и ловя ветер, паруса. Посреди сноровисто работающей команды носился Маратик, иногда пытался ухватить за какой‑нибудь канат, помочь тянуть его.
Мальчик подрос, но оставался ребенком. Ему все было интересно на корабле. Ряды закрепленных по‑походному карронад, плеск волн за бортом, деловито работающие загорелые матросы… И так хотелось тоже стать моряком, настоящим пиратом, как отец!
– Маратик! Иди сюда! – Вика с тревогой следила за сыном.
Она принялась высматривать мужа, дабы тот занялся непослушным ребенком. Однако Ширяев распоряжался постановкой парусов, и окликать его при всех показалось неловким.
– У вас чудесный ребенок, мадам, – галантно произнес Жан‑Жак. Забот у канонира в данный момент не было. – Из него вырастет настоящий моряк.
Вика улыбнулась. На самом деле она не желала своему ребенку подобной доли, но понимала, что в устах Гранье это звучит комплиментом.
Женщины живописной группкой стояли на квартердеке. Чуть в сторонке застыл Командор. Время от времени он поглядывал на удаляющийся берег, дымил трубкой да улыбался с легкой грустью.
Ширяев взлетел на ют, но дальше двигался намного спокойнее. Подошел к Командору, встал рядом и тоже с некоторой тоской посмотрел назад.
Когда жизнь переворачивает очередную страницу, всегда становится немного грустно.
Но ветер гнал бригантину прочь. Она шла точно по солнечной дорожке, и поднимающееся над горизонтом светило окрашивало паруса в розоватый свет.
Бригантина уходила вдаль, словно в легенду. Одну из тех, которых много ходило по Карибскому морю, называемому еще флибустьерским. Впрочем, эпоха флибустьерства заканчивалась. Эпигоны станут простыми пиратами, и еще долго черные флаги будут пугать идущих здешними водами моряков.
– Ну вот. Последнее плавание, а там и Россия, – произнес ни к кому не обращаясь Командор.
Он уходил из архипелага, но если человек покидает одни края, он обязательно появляется в других.
Больше никто никогда не видел в Карибском море черный флаг с ухмыляющейся кабаньей мордой. Легенда подошла к концу.
Что до Командора и его товарищей, для них все только начиналось. На место легенды пришла история. Там, за океаном, ждала Россия. Еще молодая, у которой, как и у Кабанова с его друзьями, было все впереди…

Клайпеда, 2006 г.